— А может, — он облизал губы, — ты могла бы ее описать?
— Неужели счастливому жениху даже фотографию не отправили?
— Нет, конечно, — он вздохнул. — С этими вашими законами разве что получишь? Великокнязь Алексан решил дочь из дома не выпускать – пусть так, его воля. А вот почему Любону видеть никому нельзя? Страхолюдиной выросла?
— Великокнязь четверых сыновей разом лишился, — напомнила Обережница. — Выдать свою кровиночку замуж – все, о чем он сейчас думает. И грех не воспользоваться старой уловкой: спрятать ее подальше да любопытство распалить твое. И все же, на кого похожа моя невеста? Достался ей нос отцовский и высокий лоб, или, может, от матушки-балерины грация перешла?
— Выдра, — бросила Обережница.
— Выдра… что? — Годарь непонимающе вылупился на девушку.
— Коренастенькая, пузико мягкое и такая смешная походка, будто крадется всегда. — С каждым словом глаза посла становились все больше и больше. — А усища какие, ровнехонько под носом, ну точно выдрочка молодая.
Девушка не сдержалась, и от ее громкого смеха взлетели любопытные сороки, надеявшиеся полакомиться крошками со стола.
— Да ну тебя! — Годарь махнул рукой. — Зачем издеваешься? Вот рассказала бы сейчас, какая из себя Любона, да влюбила бы меня в нее сразу.
— Люди твоей славы в словесный образ не влюбляются. Поднимешь фату на свадьбе да узнаешь.
— Обережница, смилуйся, до свадьбы сколько еще! — воскликнул Годарь. — Мы только в Сезаграде сойдемся, а до тех пор мне изводиться?
— Почему же изводиться? Вы увидитесь. За общим столом, например, или на балах. За ручку невесту не подержишь, конечно, — перчатки помешают — но сквозь вуаль ты мог бы попробовать угадать черты, — рассказывала Обережица, пока Годарь, весь вытянувшись, внимал каждому ее слову. — Поднимать вуаль не советую, отрубить что-нибудь могут, а какой жених без пальцев-то или руки?
Посол не улыбнулся.
— Ты можешь с ней заговорить, да боюсь, что девочка так редко общается с мужчинами, что просто от вида будущего супруга вполне способна проглотить язык.
— Столько слов, а все попусту. Сложно внешность описать?
— Ну уж нет, ты дядька взрослый, аж на десяток лет старше суженой. Потерпишь.
Обережница ждала, что ее слова разозлят Годаря или хотя бы расстроят, но он лишь задумчиво замолчал после ее отворота.
— А может, я встречу мою Любонушку в коридорах дворца? — подал голос мужчина. — Великокнязь обещал у себя поселить.
— Мечтай, — Обережница хмыкнула. — Вы будете жить в разных концах усадьбы, в сравнении с которой твоя собственная — покажется захудалым сарайчиком. У Любоны отдельные вход, столовая, купальня и даже сад, в который тебе не даст пройти гвардеец. Неподкупный.
— А ты пыталась его подкупить? — с горящими глазами усмехнулся Годарь.
«Неужели радуется, что подловил хоть на чем-то?» — подумала Обережница, а на вопрос ответила:
— Нет. Зачем мне это, если Любона пыталась сама? Смирись уже, что о ней тебе ничего не узнать.
— Напротив, о большем я и мечтать не смел, — ответил Годарь и поднялся на ноги. — Кажется, я наконец согрелся после ночи. Едем дальше?
Девушка хмыкнула — теперь Годарь стал решать, когда им ехать, а когда на привал останавливаться? Но идти и правда пора было.
***
С каждым новым скрипом колеса великоград становился все ближе. Старушка довольно отдохнула, чтобы быстрее везти путников в Среду.
Согласно летописям, израненный, кровоточащий после выхода Нечисти из тронувшегося синевой Леса, город смог быстро оклематься после возведения защитного Частокола. Может, потому что сам Велимир, основатель Гильдии и создатель Частокола, жил здесь и самолично отвечал за сохранность великограда. А может, потому что в распоряжении оказалось достаточно плодородных земель, чтобы вскормить оставшуюся горстку гражнинов, которые довольно быстро взялись за освоение других ресурсов и развитие науки.
Пища и технологии стали тем, что принесло в казну немереный запас алмазов, которые были столь дороги, что, несмотря на убежденность Годаря в обратном, даже обережники их в руках не держали.
Только в Среде можно было на улочке застать посыльного-автоматона, только здесь водители редких автомобилей, с превосходством поглядывая, сигналили кучерам, а над зданиями парило несколько аэростатов, которые помогали строить первый дом выше двадцати пяти этажей.
Годарь даже сел поближе к выходу из кибитки, чтобы рассматривать все, едва не открыв рот.