Девушка зажмурилась и протерла глаза. Было бы лучше, конечно, провести оборот-другой в постели, но выбирать не приходилось. Служки в Сезаграде ничем не отличались от тех, что жили в других великоградах. Никаких вежливых улыбок и предложений подождать в удобных комнатах, пока посол, которого ей предстояло сопровождать через Синий Лес, прощается с близкими. Страх сильнее вышколенности.
В тихом и немного пыльном книгохранилище едва ли можно было встретить нескольких гражнинов за раз. Здесь Обережница переводила дух перед новым Переходом. Обычно она коротала время за записями о механизмах, но в прошлый раз заприметила на дальних полках едва липкие от воска грамотки, которые за ее долгое отсутствие никуда не делись.
Обережница перекинула через плечо толстую косу, повязанную красной лентой и с заметной поспешностью потянулась за следующей берестянкой. Замысловатые буквы складывались в еще более древнюю историю о том, как в один миг разделился мир на гражнинов и люд. И хоть в этих письменах не было откровенного вымысла, якобы люд от псов начало брал, проку от них — не более, чем от предыдущих.
Она швырнула бы их в сердцах, да уж больно ветхие… Обережница вздохнула и откинулась на спинку жесткого стула. Снова мимо. Сколько россказней она слышала про люд, да хоть бы в одной намек бы получить о том, что она так давно ищет!
Девушка положила руку на живот и погладила. Может, в этот раз все получилось? Крови нет, как и аппетита, который хоть и редко, но появлялся. А аппетит — первое, что меняется. Так в книгах пишут, да молва среди дев гуляет. Еще упоминают про тошноты утренние, которых нет у нее, но, может, тут у люда все иначе?
Спросить бы кого, да только от новости про Обережницу с лунной кровью одни за сердце схватятся, а другие — за вилы. Конечно, она будет под защитой громкого имени супруга, но лучше, если правда вскроется, когда Обережница уж точно окажется непраздной. Тогда-то и супружненские родственники не смогут не вступиться за растущее внутри нее дитя.
Деревянная дверь с глухим стуком распахнулась. В проеме показался раскрасневшийся юнец. Из глубины библиотеки Обережница видела маленькие капельки пота у него на лбу.
— Достоштимая Обережница, — громко начал он, пялясь на ее отливавшую металлом руку-автоматон и не замечая строгий взгляд, коим его одарил следящий за тишиной хранитель знаний. — Вас ошидают для сопровошдення его достоштимости Годаря Послава в великоград Среда. Прошу шледовать за мной.
Она едва могла разобрать хоть слово из его речи. Благо, ее могли искать только с одной целью. Пора возвращаться в Лес.
***
Он давно шел за ними. Еще несколько дней тому назад на одном из коротких привалов Обережница впервые ощутила безжизненный взгляд, следящий из-за древних деревьев. Тогда же она почувствовала запах. Смрад мертвеца, пролежавшего под летним, как сегодня, солнцем с утра до самого заката. Его не спутать ни с чем.
Колеса крытой повозки еле слышно скрипели, плача о не первой сотне дней работы. Вздыхали, жалуясь на тяжелые переходы через Лес и незнакомцев, которых приходилось перевозить. Хорошо, что хоть сейчас внутри сидел всего один гражнин.
Впереди повозки невысокая Обережница вела под уздцы Старушку, для которой это был первый переход. Излишне испугавшись, лошадь, чего доброго, могла сделать его последним.
Позади путников шумел Синий лес: для гражнина он звучал бы тихими шорохами тысяч веток и шелестом листвы, но для Обережницы это были иные звуки. Едва различимо перешептывалась нечисть, словно обсуждала между собой путников, следуя по пятам и прячась меж деревьев. Мягкая поступь была знакома Обережнице. Нечисть жаждала. Подойти, схватить и погасить едва тлеющую в путниках жизнь. Но не решалась, пока чувствовала рядом силу.
С тех пор, как у неказистого сезаградского дворца Обережнице представили ее спутника, Годарь Пославов почти не говорил, а как только они пересекли Частокол, и вовсе утратил всякую возможность высказаться. Сложно даже связно мыслить, когда завис где-то посередине между жизнью и смертью, решая: вернуться ли назад или оставить этот мир навсегда. Теперь Годарь заговорит, лишь когда они перейдут Частокол вокруг Среды. И то не сразу. А пока Обережница в очередной раз наслаждалась тишиной и отсутствием пустой болтовни.
В Лесу она снова с тоской рассматривала кроны деревьев, ища среди них хотя бы напоминание о ласковых лучах солнца. Значительную часть своей жизни она провела, довольствуясь лишь голубым свечением Синего леса. У всякого гражнина точно пробежал бы холодок по спине от того, сколько раз за весь переход можно услышать трель юркого соловья, доносившуюся с верхушек сосен или пихт. А потом чувствовать холодные мурашки, потому что на самом деле Лес безмолвен. Здесь нет никого живого.