Она хмыкнула. Верно, подруга накануне опять сбежала из усадьбы. Знал бы ее батюшка, что дочь приспособилась скрываться из своих комнат! Да так заправски, что ни одна живая душа никогда бы не поверила, что девушка, чья жизнь прошла в четырех стенах, может учинять такие выходки.
“Хоть поживу немного!” — говорила Любона, отмахиваясь от слов подруги об опасностях, которые могут подстерегать юную деву, не знающую жизни. Семнадцать весен она сидела в четырех стенах и общалась только со служками, чью роль последнее время все чаще выполняли бездушные автоматоны. Что она могла знать?.. Но и всерьёз упрекать Любону у Лады язык не поворачивался.
На вечере, когда девушек представили друг другу, они, повинуясь необъяснимому чутью, осторожно переглянулись и заговорили о всякой ерунде. Так Лада стала единственной вне усадьбы, кто знал тайные ходы в закрытые комнаты.
Наверное, великокнязю мало было, что дочь его всюду вуаль надевает, оставляя только глаза,поэтому каждые несколько седмиц по его велению, Любона меняла спальни, чтобы было невозможно предугадать, где она обитает.
Ныне же Лада еле поспевала за автоматоном, который в этот раз, как назло, будто пытался скрыться за очередным поворотом. Остановившись так резко, что она почти врезалась, он коротко поклонился, махнул в сторону едва заметной двери в стене и скрылся за очередным поворотом.
— Любошка, — протянула Обережница, силясь рассмотреть темную комнату. — Твоя друженица вернулась, а ты из постели и носа не показываешь.
Единственным, что она смогла разглядеть, стала огромная белая кровать у дальней стены. В бесконечном ворохе одеял не было ни намека на движение. Притворив за собой дверь, девушка сразу направилась к высоким окнам. Одно резкое движение, и тяжелые шторы разъехались и пустили свет, явивший разбросанные вещи и белье на полу. Лада и бровью не повела. Осторожно ступая по комнате, она направилась к любимому креслу, заваленному подушками.
— Ты не могла попозже явиться? Я так сладко спала, — заворчала Любона из своего мягкого гнездышка.
— Я тебе жениха раньше времени привожу, а ты меня так встречаешь?
Из-под одеяла, щурясь от дневного света, выглянула девчушка внешности, достойной лучших залов Среды. Не в усадьбе надобно киснуть такой розовощекой красавице с мягкими скулами, а со смехом невинно собирать полевые цветы, да венки плести и украшать ими свои пшеничные волосы.
— И как он? Красив? — оживилась Любона.
— А ты только за красоту замуж собралась? — осведомилась Обережница, удобнее устраиваясь в кресле. — Или и другие качества интересуют?
— Мне надо было спросить, дарит ли он ромашки по утрам?
— По-твоему, после клятв супруги только милуются, да цветочки рассматривают под пение утренних пташек?
— Неужели что-то еще делают? — Любона наигранно всплеснула руками, а через мгновение серьезно добавила: — Если он позволит мне показаться людям, то и не важно, насколько он красив.
— А если не позволит?
— Тогда буду сбегать. Не впервой.
— Так и вижу лицо Годаря, который проснулся среди ночи, а постель со стороны супружницы остыла. Интересно, он сразу поймет, что ты сбежала, или сначала по усадьбе побродит?
— Хорошо, что мы никогда этого не узнаем. Ведь только вы с Любомиром придумали, что супруги должны постель делить, — Любона поджала губы. — Да и к гадалке не ходи, Годарь будет продолжать разрываться между великоградами, а я — изображать благочестивую жену. И сходить с ума от тоски. Опять!
Лада вздохнула.
— Я хочу спокойно ходить на вечера, — продолжила Любона, — кружиться в танцах и не бояться заговорить не с тем…
— Тебе в любых обстоятельствах нужно думать, с кем и о чем говоришь. Сама знаешь… — Обережница откинулась на спинку кресла и продолжила: — Да и, судя по общению с Годарем, на вольности лучше не надеяться.
Традиция укрывать лицо великокняжечек жила столько же, сколько мир делился на люд и гражнинов. Кабы не дольше. И за всю долгую историю едва ли однажды супруг разрешил супружнице открыть лицо. Да и то, лишь когда ту хоронили. Чтобы заткнуть злые языки и без сплетен принести новые клятвы.
— Ой, да что ты заладила, — махнула рукой Любона. — Уже и помечтать нельзя. — Зевая, она потянулась в кровати, а потом добавила: — Сегодня батюшка вечер устраивает, ты будешь?
Лада вздохнула.
— Я ещё не успела толком поговорить с Любомиром но, скорее всего, да. Вряд ли он его пропустит.
Сколько раз Любона говорила, что хочет другой жизни и судьбы, да только что она в силах сделать? А Ладе оставалось лишь присматривать за дружиницей, когда возможно. Потому что никакие уговоры не отваживали Любону от ночных вылазок. Рассказы о том, что в темном углу ее могут ссильничать, прерывались поджиманием губ и излишне уверенными рассказами о том, что великокняжечка не сидит сложа ручки, и учится себя защищать.