С каждым шагом внутри нарастал гул, очень похожий на волнение в день посвящения, когда в её светлую косу вплели красную ленту и нарекли Обережницей. Ту, самую первую, ленту она не сберегла. Как и вторую, и третью, и ещё много других, что прохудились в сражениях с Духами. Благо, что косу она не теряла каждый раз.
Когда лесная чаща резко закончилась, уступив место редеющему подлеску, девушка легко улыбнулась, прикрыв на секунду глаза. Даже прибавила шагу.
Впереди, сразу за подлеском, высились острые брусья деревянного Частокола, словно бы пытаясь дотянуться до голубой необъятности неба. Его возвели сразу после Чистой ночи, но вбитые в землю столбы выглядели так, будто появились вчера. Вид Частокола всегда вызывал особый трепет у Обережницы, словно в нем было нечто большее, чем защита от нечисти. Хотя куда больше?
Она заглянула в повозку. Годарь, уставившийся невидящим взглядом прямо перед собой, выглядел скорее как умалишенный в лечебнице. Совсем не тот, кого девушке описывали в Гильдии, когда она отправлялась за ним в Путь. Расчетливый, безжалостный.
— Говаривают, половина дворцовых отпрысков его семени будет, — шепотом добавил обережник Горей, когда вводил ее в курс дела.
Ничего удивительного, что вместе с этим рука об руку шли богатство, статус и влияние. Иначе его не пригласили бы в Среду, самый крупный великоград, на запуск первого дирижабля.
Обережница вздохнула и тоскливо посмотрела перед собой. Неужели за такого человека великокнязь Среды отдает дочь, ее единственную родственную душу? Успеют ли собрать новый урожай пшеницы, прежде чем Любона забудет каково это — пить травяной отвар с Обережницей, и кроме визга удивительно похожих на Годаря отпрысков, не захочет ничего слышать?
Воздух вокруг нее завибрировал. Хотя в паре десятков саженей уже виднелись ворота, за повозкой следовала нечисть, которая шла на столь манящий запах гражнина, и даже малейшая ошибка сейчас не только могла стоить им жизни, но и угрожала всей Среде. Обережница уже потратила лишний день, пытаясь сбить ее со следа, дольше тянуть она не могла. Для посла запланировали множество дел, прежде чем он с невестой отправится обратно в Сезаград.
Оставалось уповать, что им попадется заступник, который откроет ворота не слишком поздно и не заставит путников ждать — а значит, не подвергнет риску столкнуться с нежитью, но и не слишком рано, чтобы не испытывать судьбу.
Прорвись нечисть через защиту, потребуются силы дюжины обережников гильдии. Даже чума распространялась среди гражнинов не так быстро, как нечисть превращала их в себе подобных или оставляла после себя иссушенных мертвяков. В год, когда девушка получила первую ленту, нечисть проникла сквозь Частокол и подчинила себе несколько селений. Немало обережников полегло, прежде чем гильдия залатала дыру в ограждении, а девушку отправили очищать загубленные места. Сейчас же она могла носить в себе дитя, ей никак нельзя было рисковать.
Обережница подняла вверх левую руку, и блестящая металлическая поверхность, заменяющая кожу, отразила легкое голубоватое свечение, все еще исходившее от Леса. Она выставила мизинец и выстрелила, оповещая заступника за воротами о том, что они близко.
Девушка прислушалась, еле заметно повернув голову, а затем принюхалась. В очередной раз ни поступь, ни запах не дали возможности понять, с какой именно нечистью она имеет дело. Слишком древняя, раз умеет скрываться. А значит, не бросится опрометчиво в бой, как молодняк, кому жажда крови затуманивает разум первые пару десятков вёсен. Но и не черт — те особо не таятся.
Слабая надежда проскользнуть за ворота и избежать боя подгоняла девушку вперед.
Створки еле заметно двинулись, и из-за них показался парень, поправлявший зеленую фуражку.
— Да чтоб тебя черти… Не сейчас! — прокричала Обережница и побежала вперед, потянув поводья фыркающей Старушки.
Пусть бы хоть отсчитал верно от сигнала — нет!.. Не успел обучение закончить, а уже позабыл, что не сразу после выстрела надо выходить. И когда гражнины начнут серьезно относиться к Нечисти и перестанут отправлять на заставу юнцов, у которых молоко на губах не обсохло?.. Сесть бы на Старушку и уехать с послом, бросив нечисть на заставу.