Деревянные ступени крыльца совсем не скрипели под ногами путников. Девушка не успела занести кулак над дверью, как та резко распахнулась.
На пороге, заслоняя весь проём, стоял высокий мужчина. Старые лапти, как и повязанные сверху посеревшие от времени оничи, были заляпаны грязью. Мужчина неуклюже завязывал за спиной ленты белого передничка. Только он бросил взгляд на красную ленту, подвязывающую косу девушки, как сразу же стал походить на выброшенную из реки плотву: такой же мясистый, маленькие круглые глазки вытаращены, да ртом воздух хватает.
Он даже не сопротивлялся, когда девушка оттолкнула его и пропустила вперед Годаря.
Сколько десятилетий Балагур помогает с обрядом возвращения, а каждый раз пугается так, будто не знает, что будет дальше.
— Воды, хлеба. Что стоишь? — почти рыча, бросила она ему, усаживая на ближайший стул посла.
Где-то сзади захлопали ящики, застучали стеклянные стаканы, пока Обережница ощупывала холодные руки спутника. Через тонкую сухую кожу проступали синие жилы, в которых слабо, но еще теплилась жизнь.
Если после прохождения Частокола слишком затянуть с Забвением, в какой-то момент гражнин может закрыть глаза, и это будет последним, что он сделает. Кожа истончится, окрасится в бурый, а сам он станет словно тот иссохший мертвец, найденный пару вёсен назад на болотах близ восточных ворот Частокола.
С шарканьем, на которое способны только коренастые люди, верящие в то, что они совсем не такие, Балагур подошел к путникам. На новом деревянном подносе, в середине которого лежала вязаная белая ткань, покоился небольшой кусок ржаного хлеба, а рядом стоял натертый до блеска стакан с водой. Балагуру надо бы в граде людей принимать, негоже ему тут любовь к чистоте растрачивать. Некому это оценить, кроме обережников. Да и те редко заглядывают.
Девушка взяла с подноса хлеб, отломила кусок и поднесла к губам посла.
— Ешь, — отчеканила она, придерживая мужчину за затылок рукой-автоматоном, а второй рукой просовывая в рот хлеб. Затем, уже тише, добавила: — Хлебе для жизне.
Годарь не обратил ни на нее, ни на слова никакого внимания. Он не принюхался, как это обычно происходило во время возвращения. Не попытался хотя бы лизнуть краюшку, а только сидел с открытыми глазами.
Как? По спине пробежал холодок. Девушка нахмурилась. Она попробовала приложить больше сил, но Годарь так плотно сжимал зубы, что, даже держа его за затылок, девушка никак не могла пропихнуть хлеб.
— Стой же, ты ему репу раздавишь! — закричал Балагур.
Обережница убрала руку с затылка, но не обернулась. Она села на корточки перед Годарем, смочила слюной пальцы и снова достала щепотку соли. Едва только коснувшись губ, она сразу скомандовала:
— Открой рот.
Годарь не двинулся.
— Открой.
Все вокруг замерло. Балагур задержал дыхание.
— Открой. Свой. Рот! — закричала девушка, вскакивая на ноги. Годарь моргнул и медленно перевел пустой взгляд на Обережницу. Внутри что-то перевернулось. Он словно увидел ту часть ее души, которую она не хотела бы иметь. Уголки его губ медленно поползли вверх, но выражение лица не сулило ничего хорошего.
Девушка тряхнула головой, сбрасывая наваждение. Дернула рукой-автоматоном, выбрасывая маленькое лезвие ножа вместо большого пальца и прыгнула на Годаря, сшибая его со стула. С грохотом, под визг Балагура, они приземлились на пол между столами. Годарь зашипел и оскалил зубы, когда Обережница сжала бедрами его тело.
Мужчина ужом извивался под ней, вцепился в руки и беспорядочно махал ногами. Безуспешные попытки ударить или укусить лишь сильнее его раззадоривали: движения становились ожесточеннее, пока на дрожащих ногах к нему не подошел Балагур. Вода брызнула во все стороны, как только стакан с перевернутого подноса приземлился на голову Годарю. Несколько капель попали на губы.
Хватая ртом воздух, мужчина на мгновение замешкался, а Обережница, успевшая провести ножом по свежей ране, прижала руку к его губам. Едва только на теплый язык попала кровь, девушка впихнула кусок хлеба в открывшийся рот и скомандовала:
— Жуй.
Годарь затих, всматриваясь в глаза Обережницы. Если и это не получится, то что делать дальше?