По деревянной лестнице девушка спустилась со второго этажа, миновала заставленный стульями и столами обеденный зал постоялого двора, убедившись, что Балагур убрал все следы ее борьбы с Годарем. Девушка зашла в смежную комнату, которая оказалась поварней. В нос ударил запах свежайшей выпечки, но кроме нескольких накрытых крышками блюд, да самовара она ничего не нашла, поэтому пошла дальше.
Через хрупкую дверь из светлого дерева, украшенную витражом, Обережница попала на задний двор. Солнце висело высоко в небе, словно и не сдвинувшись с того места, где оно было, когда Обережница и Годарь подъехали к постоялому двору. Она проспала целые сутки? Теперь ясно, отчего так голодно.
Едкий запах курятника витал в воздухе, и в тишине двора громко раздалось квохтанье, которое подхватили остальные курицы. Внутренний двор, по которому беспорядочно сновали белые и серые птицы, был огорожен кольями по пояс девушке. Между ними, на уровне совсем немного ниже макушки наседки, были натянуты веревки. Курицы даже не понимали, что стоит только нагнуться чуть ниже, и они легко смогут убежать от топора повара. Почему они не замечают эту возможность, а слепо следуют правилам?
На одном из деревянных столбиков аккуратно висел белый передник Балагура. Девушка пересекла двор по выложенной камнями тропинке, переступила через веревку и оказалась в огороде, который хозяину постоялого двора явно был милее сердцу, чем размещение новые гости. Если весь дом его был ухожен, то огород — залюблен до невозможности. Казалось, что даже торчащие из земли листья репы выстроились в ряд и блестят зеленью на солнце.
Обережница присмотрелась. В самом дальнем углу, по-над забором, в земле копался Балагур. Свободная рубаха прилипла к спине, и в свете яркого солнца отчетливо темнело мокрое пятно от пота.
— Доброго дня тебе, — девушка подошла ближе.
Балагур обернулся и, прищурившись, рассмотрел Обережницу. Он резко выпрямился, вытирая руки о грязные штаны.
— Доброго дня, Обережница. А я вот решил поухаживать за саженцем новым, покаместь вы с путником в себя приходите. Там уже и завтрак в поварне ждет. — Он отошел от ровных грядок с торчащими оттуда зелеными кустиками. — Недалече из Центра привезли мне какое-то новье. Назвали таким чудным словом. Кар-то-фель! — торжественно протянул он по слогам. — Говаривают, в Среде его только что у самовара не едают заместо сладкого.
Он в молчаливом вопросе посмотрел на девушку, пока выходил из-за грядок. Обережница коротко кивнула, показывая полную незаинтересованность в делах домашних.
Застряв в захолустье на самом краю жизни и хоть какого-то своевременного развития, Балагур болтал, не обращая внимания на отсутствующий взгляд собеседницы. Бывало, он так и с курочками поступал, но те всегда так выпучивали тупые глазенки, что, пожалуй, даже у изголодавшегося по компании Балагура всякое желание разговора сразу пропадало. Да и убегали птицы часто не дослушав.
Балагур уже перешел к более насущной теме: лютующая мошка изничтожила несколько вершков репы.
Прервав его на полуслове, дверь в постоялый двор распахнулась, грозя лишиться разноцветных стеклышек. В проеме стоял Годарь. На голые плечи он накинул халат, какие было модно надевать в Сезаграде утром после сна.
— Девчонка! — он посмотрел на Обережницу, выпучив глаза. – Изволь объяснить, каким образом я мгновение назад ехал в повозке, а через секунду оказался в кровати! И кроме этого, почему я был не одет? Я не потерплю, чтобы кто-то, и уж тем более ты, меня трогали. Стул мне, срочно! Все тело ломит.
Обережница подняла бровь, рассматривая всклоченного мужчину. Жаль, что ее учили только Нечисть усмирять, и совсем не рассказывали, что огромную часть пути придется общаться с теми, с кем она никогда не хотела бы и знакомиться.
Глава 3
Обережники живут на два мира. К одному из них, безмолвному Синему Лесу, готовят заранее.
Когда в семье рождается ребенок, молодые родители не празднуют первый год жизни. В день рождения дитя они по очереди подходят к окну, не зная, куда деть руки от волнения, в слепой надежде, что смогут увидеть незнакомца с красной лентой в волосах хотя бы за пару мгновений до того, как тот переступит порог их дома.
Но это не отсрочит отбор. Обережник придет. Он знает где, он знает когда, и он знает для чего. Обряд соли и хлеба состоится. Под жалобные всхлипы матери или громкие ругательства отца обережник предопределит судьбу ребенка. Придется ли тому когда-нибудь точно так же войти в чужой дом без приглашения, или Синий Лес останется для него страшной сказкой, которой он будет пугать своих детей.