Если во время отбора ребенок выберет соль, то уже после седьмой зимы обережник опять появится на пороге и заберет ребенка навсегда.
Пока ровесники под летним солнцем будут играть в салочки или лапту, обережкам останется только украдкой подсматривать за бывшими друзьями из окна. До тех пор, пока старшие не заметят. Легкие подзатыльники быстро возвратят наивные глазки к рукописям о нечисти и лесе.
А когда минует зима, а вместе с ней и год с тех пор, как обережка в последний раз слышал ласковый голос матери, он очнется на холодной земле вместо привычной постели, оглянется и пожалеет, что слишком мало внимания уделял тому, как выжить в крае, где за кронами деревьев с синим свечением, нет места солнцу.
К другому миру, столь обычному для тех, кто выбрал хлеб, не готовят никак. Поэтому приходится всю жизнь бесконечно смотреть, как ошибаются другие, да набивать собственные шишки.
Кто знает, существуй единый свод правил для всех, может, люди поступали бы одинаково. По совести. Тогда не пришлось бы Обережнице задаваться вопросом, почему Годарь по-хозяйски развалился на стуле с высокой спинкой и закинул ноги на обеденный стол.
Балагуру возмутиться бы его наглости, но хозяин двора с толикой изящества тучного человека бегал из поварни в обеденную залу и обратно, пытаясь угодить гостям.
Когда он вышел к ним с подносом, Годарь издали завидел глубокие глиняные мисы и с противным писком заявил, что готов завтракать исключительно пирожками с земляникой или хотя бы вишней, как полагается столь высокому гостю. Да и то, солнце уже слишком высоко в небе, чтобы подавать завтрак.
Он не обратил никакого внимания на выставленные Балагуром мисы и блюдца. Не заметил, как прямо перед лицом аппетитно поднимается пар от ароматной пшенной каши. Его не впечатлил вид янтарного меда, столь нежно переливающегося в свете полуденного солнца, да и на аккуратно разложенные на узорчатом блюдце сухофрукты Годарь даже не взглянул. Отвернувшись к окну, посол сделал вид, что не услышал урчание живота Обережницы.
Наблюдая за поднимающимся паром от кипящего самовара, девушка то и дело поглядывала на Годаря, который никак не мог пережить, как он бубнил, столь возмутительное утро. В Сезаграде его открытое лицо располагало к себе любого, а улыбка для великокнязя была ничуть не шире, чем для юной служки, протягивающей стакан с водой. И хоть за глаза Годаря чихвостили не только в родном великограде, обвинить его в отсутствии манер нельзя было никак. Уж Обережница насмотрелась на то, как прощается он со своими. Только вот что с ним происходит сейчас? Забвение манеры отбило?
Девушка успела через силу запихать в себя свою порцию — после перехода подкрепиться надо — и пила отвар из блюдца, когда Годарь наконец закончил гневную тираду и согласился на свежевыпеченный мясной расстегай, почтительно предложенный Балагуром.
Как только двери поварни закрылись, Годарь тихо хмыкнул под нос, улыбнулся и закинул руки за голову, устраиваясь в мягком стуле поудобнее.
Девушка улыбнулась про себя, увидев, как заволновался мужчина после одного ее слова:
— Собирайся.
Она дала себе мгновение, чтобы насладиться тем, как быстро погасла его улыбка, после чего встала из-за стола и, собирая грязную посуду, добавила:
— Нам нужно ехать.
— Я никуда не сдвинусь с этого места, пока мне не подадут подобающий завтрак. — Посол сложил руки на груди и выжидающе посмотрел на девушку.
— Ты будешь перечить своему обережнику? — усмехнулась она, наслаждаясь видом сникшего посла, который придвинул тарелку с оставленной Балагуром кашей и потянулся за ложкой. Наверное, вспомнил смехотворные слухи о том, как обережники по щелчку пальцев превращаются в нежить, и не решился проверять их правдивость.
Обойдя столы, Обережница молча вышла из залы в поварню. У дальней стены, черной от копоти из-за нескольких неудачных попыток готовки, стояла высокая чугунная плита, вокруг которой хлопотал Балагур. В суматохе было сложно понять, кто пыхтит больше: добродушный гигант, стараясь поскорее порадовать своего гостя, или громоздкая машина, занимающая значительную часть поварни.
Балагур то и дело заглядывал в духовой шкаф, держа в руках глиняную жаровню с расстегаем. Девушка подошла к стоящей у стола лохани, полной мыльной воды, и положила туда грязные тарелки. Проведут ли Балагуру горячую воду, как в Среде?