Ничего не помогло: главный выгнал ребят из теплушки.
Вернулись к тому кондуктору, который посоветовал обратиться к главному.
— Ну, что с вами делать, ребята? — сказал кондуктор. — На тормозе нельзя — холодно, да и мне попадет, сейчас через тоннели поедем. Вон впереди угольные вагоны. Залезайте в какой-нибудь. Только холодно будет, замерзнете. Мне не жалко, поезжайте, но смотрите сами…
Угольные вагоны — коробки без крыш, но ребята решили ехать во что бы то ни стало. Стенки высокие — всё лучше, чем на тормозе; можно бегать по вагону, на станциях греться.
Гринька сбегал на станцию, разыскал сена, притащил с Гришей несколько охапок. Распотрошили сено в углу вагона — получилось мягкое сиденье. Володьку усадили в середину, сами сели по бокам. Зарылись в сено — как будто бы и теплее стало, даже задремалось. Однако спать нельзя: замерзнешь. Договорились не давать друг другу засыпать.
Поезд отправился. Зимнее звездное небо и луна холодно освещали прикорнувших в углу открытого вагона ребят.
Особенно тяжелы были последние версты — длинные и нестерпимо холодные. Мальчики дрожали всем телом. Сено все истерлось. Уже не помогали ни беготня, ни притопывание, ни иные вольные движения. Хлеб в Гришкином мешке так застыл, что был тверд, как камень; пробовали глодать поочередно, но он не поддавался.
Володькины новые поярковые валенки уже не имели прежнего казанского вида — они были черно-бурые, красивых красных крапинок и в помине не осталось. Угольная пыль, мусор, мазут всё перекрасили в один грязный цвет. Только зубы белели да блестели глаза. Вспомнился наказ Максимыча: «Мойтесь каждый день, иначе на чертей будете похожи».
Гриша и Володька с таким нетерпеньем ожидали Екатеринбурга, как будто им была приготовлена там теплая квартира, приют. А между тем впереди была полная неизвестность, и кто знает, какие еще лишения…
Поздно за полночь добрались до станции Шарташ-Екатеринбург II. Гринька, сходив в разведку, принес сообщение, что товарный поезд дальше не пойдет.
Окоченевшие путешественники с трудом вылезли из угольной коробки.
— Ну, пошли искать тепла, а то у Володьки ноздря прилипла к левой ноге, — пошутил Гринька.
Но было не до смеху.
Шарташ — маленькая станция, зала для ожидания совсем нет. Обошли вокзал — кругом все спит. Пошли за проходившим мимо кондуктором.
Посредине кондукторской — маленькой комнатушки — стояла железная печка, которую обступили греющиеся кондуктора.
Гринька, подталкивая вперед Володьку, сказал:
— Разрешите погреться мальчонке, совсем замерз.
— Да вы это откуда, грачи, в такое время? Ну, Иван, — сказал один кондуктор, — значит, ранняя весна будет — грачи прилетели.
Кондуктора посторонились, дали ребятам место у печки.
Тепло током прошло по телу, окоченевшим рукам стало жарко, но в то же время нестерпимо жгло и ломило в суставах.
— Откуда вы такие черномазые? — спрашивали кондуктора.
Отвечать стал Гринька:
— Я из Казани, а они вот из Москвы. — Он показал на Гришу и Володю.
— Да разве в такую пору из Москвы да Казани ваш брат ездит? Или зазимовали в пути еще с лета?
Кондуктора засмеялись. Гринька серьезно продолжал:
— Смеяться тут нечего. Они приехали отца и мать разыскивать, а я пробираюсь на Ленские прииски, в Сибирь, там у меня отец на каторге — каторжник.
— На Ленские, говоришь? Ой, брат, не добраться тебе — зачичавеешь. Да кто тебя на каторгу-то пустит? Вот вырастешь большой, заработаешь наручники, тогда тебя моментом доставят в Сибирь на своих перекладных. Наш брат, мастеровой, рабочий, нонче редко обходится без каторги-то. Чуть чего — и по этапу, как блин на сковороду да в печку. Ну, а московские что — адрес знают, где их отец-мать находятся?
Теперь стал объяснять отогревшийся Гриша:
— Мы не московские, а только ехали через Москву. Так что мы с Кубани. У нас тут в городе знакомый есть. И письмо к нему и адрес имеется, вот он и укажет, где отец с матерью живут, — почему-то сфантазировал Гриша.
— Иван, смотри, земляки твои! Казаки, наверно?
Иван, пожилой чернобородый кондуктор, подошел к землякам:
— А откуда будете с Кубани-то?
Гриша уже веселее ответил:
— С Отрадной.
— Вон как! А я из Краснодара и в Отрадной бывал не раз. Правда, давно это было. Уж пять лет, как я с Кубани-то. Без кандалов и наручников попал сюда, а вот уже шестой год по Уралу да Сибири горе мыкаю. Ссыльным был три года, а теперь по вольному поселению проживаю в Омске.
— В Омске? — переспросил Гринька. — В Омске я прошлой осенью бывал, все туда же, на Ленские, пробирался, да не доехал — вернули полицейские.