Монах был на прежнем месте.
— Это место у меня насиженное, — говорил он. — Клопы знакомые, не так уже грызут, окаянная сила.
Монах был под хмельком и спорил с двумя оборванцами: почему у одной коровы молоко жидкое, а у другой густое?
Один доказывал, что у коровы молоко на языке: покормишь ее послаще — вот она даст густое молоко, а не покормишь — так получишь белую водицу.
— Нет, не то говоришь, — оспаривал монах. — Вот я был в монастыре на скотном дворе. Уж кормили там коров лучше, чем нас, чернь: и по часам и с тарелочки. Всех одинаково кормили, а молоко было разное. Помню, была матерая корова тагилка, Опроськой звали. Такое у нее молоко было… нальют в кружку — не молоко, а сметана прямо! Ложку поставишь — она стоит. Опроська-то при отеле скинула теленочка да и сдохла. Я за ней ухаживал. Ну, за то, что сдохла корова, меня отец-настоятель палкой отдубасил и выгнал за монастырские ворота.
В это время он увидел возвратившихся мальчиков:
— А, славильщики, да вас не узнаешь, вы как новорожденные! Ну, чем святого отца ублаготворите за святое наущение?
Гриша вынул два пятака и подал монаху.
— Э, братец, маловато, — пробасил он. — Подбрось-ка еще две копейки до полной сороковки и две копейки на закуску, а то я все рукава у подрясника изорвал — все закусываю.
Гриша вынул еще пятак, подал монаху. Тот с жадностью схватил деньги и выскочил из ночлежки.
Друзья улеглись на нары и сразу заснули, сытые, вымытые и с надеждой, что и в будущем им повезет.
На следующий день с раннего утра снова отправились по домам славить. Дела шли удачно. Заработок к концу дня составил почти три рубля. Со вчерашним набралось почти полмешка кусков хлеба.
Решили пойти показаться вчерашней барыне.
Вошли на кухню. Обращаясь к прислуге, Гриша сказал:
— Разрешите Христа прославить?
Прислуга посмотрела, узнала их:
— Да ведь вы вчера у нас были, славили, еще барыня вас в баню послала. Сейчас доложу.
Вышла барыня, с нею мальчик в матроске, по виду одногодок с Володькой.
— Вот вы какие! — воскликнула барыня. — И даже подстриглись?
— По-казацки, — подсказал Володька.
— А вы что, разве казаки? Откуда же?
— Да, казаки с Кубани, с Отрадной.
— О! Совсем земляки! Мы из Ростова, вот уже второй год живем здесь. А как вы попали сюда, в далекие, холодные края?
Гриша коротенько рассказал, как они приехали и зачем. В это время в кухню вошел, видимо, хозяин, ребята сразу догадались.
— Что у тебя за гости? — спросил он у жены.
— Миша, это наши земляки, казаки из Отрадной. Приехали сейчас, в мороз, без билетов ехали, разыскивают отца с матерью, которые сосланы сюда.
— Давно сосланы? — деловито спросил хозяин, обращаясь к Грише.
Володька ответил, что вот уже два года.
— Вы что, братья?
— Нет, не братья, — ответил Гриша, — мы товарищи. Я его постарше, вот и поехал провожать и помочь отца с матерью разыскать. У него был братишка, меньше его, Виктором звали, да помер.
— Так, значит, ты ему провожатый? Что ж, Лиза, земляков надо угостить, — обратился к жене хозяин.
— А где вы живете? — спросила барыня.
Гриша ответил:
— Живем на базаре, ночуем в ночлежке. Ой, и смешной там монах есть!..
— Ну, раздевайтесь, казаки.
Ребята разделись. Тут же, на кухне, хозяйская прислуга угостила их пирогами и конфетами.
Хозяева с нарядным мальчишкой ушли в комнаты. Через некоторое время хозяин вышел, поинтересовался, сытно ли ребят покормили, записал фамилию Володиных родителей и сказал:
— Вы дня через два-три зайдите. Я, возможно, разузнаю через уездного пристава, где ваши родители.
Радостные, довольные, побежали ребята к ночлежке.
Сторож ночлежки сидя дремал. Гриша подал ему пятак.
— Сдачи нет, — буркнул сторож. — Идите на ваши места рядом с монахом.
Монах спал с храпом. Мальчики улеглись на нары.
День начался у друзей совсем не так радостно, как закончился предыдущий.
Час подъема в ночлежке давно уже настал. Сторож ходил, будил, сгонял залежавшихся:
— Вставай, господин-сковородин! Вишь растянул — чай, не за две ночи платил… Хватит, марш!
Когда ребята проснулись, монаха уже не было. Не оказалось и мешка с хлебом и пожитками. А главное — не было Володькиных сапог, которые лежали на дне мешка. Эта потеря была для друзей тяжелым ударом.
Рассказали о случившемся сторожу.
— Да, я теперь припоминаю: когда я полы мел, действительно монах уходил с мешком. А он таков, этот монах: где что плохо лежит, у него брюхо болит. Куски-то продаст, это верно, а сапоги, может, и вернет. Вечером все равно сюда спать придет, мы у него и спросим, куда сапоги девал.