— Ну, казаки, — сказал Иван Васильевич, когда они вышли из дома, — следы найдены, а по следам доберемся и до родных.
Володьку охватило страшное нетерпение. Ему казалось, что где-то близко его ждут мать и отец и нужно поскорей, сейчас же к ним ехать.
Вечером, когда улеглись спать, он стал уговаривать Гришу завтра же поехать по найденным следам. Гриша сказал, что нужно посоветоваться с Иваном Васильевичем; как он скажет, так и действовать. А Иван Васильевич уже принял решение и утром сообщил о нем ребятам:
— Мы со старухой порешили так: вы останетесь дома с ней за хозяев, а я сегодня с шадринскими извозчиками выеду в Мехонскую волость разыскивать Володькиных родителей. А как найду, так сразу за вами. Вам же ехать нельзя в такой мороз — носы обморозите.
Пришлось согласиться. Иван Васильевич отправился в путь один, а мальчики остались на хозяйстве со старухой.
Больше всего времени Володька проводил в кухне около Пелагеи Онуфриевны: то картошку чистит, то молотым кирпичом оттирает ложки, вилки, кастрюльки. Весь кухонный инвентарь блестел по-парадному. За это Володьке попадал первый блин или лепешка, и Онуфриевна называла его своим главным помощником.
Вечерами Пелагея Онуфриевна садилась в кухне около плиты на скамейку, надевала очки и брала вязанье, до которого была большая охотница. Володька тут же усаживался на маленькую скамеечку, на которую Пелагея Онуфриевна ставила ноги, когда они у нее болели к непогоде.
Усевшись поудобнее, некоторое время молчали, только бабка что-то шептала — должно быть, петли считала. Володька терпеливо ждал, когда она кончит это причудливое шептанье.
— Ну и вот… — наконец говорила Пелагея Онуфриевна. — О чем я хотела рассказать тебе сегодня, а? Да, про атамана-разбойника. А может быть, он и не разбойник был…
Значит, после того как главного атамана Пугачева казнили в Москве, появился новый атаман, который завладел всей рекой Чусовой — такая река у нас тут есть недалече. Вот я говорю, завладел он этой рекой Чусовой, владел он ею мудро. Был он неуловимый: сколько за ним ни гонялись — войска ли, полиция ли, — никогда следов не находили. Кто говорил, что он был из басурман — башкир ли, татарин ли, а кто говорил — из беглых казаков.
— А из каких казаков? Не из кубанских? — спрашивал Володька.
— А кто его знает, из каких он был, только толком его никто не видал — он был невидимка.
— Как же это — невидимка? — снова спрашивал Володька.
— Постой, не перебивай. Я вот и говорю, для кого он был невидимка, а для кого и видимка. Вот весной погонят по реке господского да казенного леса, так до места всегда приходит меньшая половина — большая половина леса исчезает неизвестно куда. И охрану господа посылали и десятников своих ставили — все равно нет и нет половины леса. И не тонул, говорят сплавщики. Допрос полиция ведет, розыски по всему берегу реки делают. По Чусовой деревень много, обыщут все — и нет и нет.
Вот везут бывало с приисков драгоценные камни — изумруды да аметисты. Охрана большая, приказчик с ними, мешок с драгоценными камнями, припечатанный на десять сургучных печатей, — все как надо, как положено. Привезут этот мешок прямо в горную управу. Господа инженеры, комиссия полная соберется, проверят печати — все десять на месте в полном порядке. Вскроют всей комиссией мешок, а в мешке вместо драгоценных камней простые гали да кирпичи. Все диву давались. Опять допросы да следствия — никакого толку. Махнут рукой господа, охрану да десятника на каторгу сошлют — и всему делу конец.
Вот повезли однажды золото с приисков, тоже в управу горную. Охрана четыре человека, и взрослый сын господский поехал сам. Все с оружием, леворверами, сидят, а кошевка закрытая, кибиткой. Сзади, на второй подводе, еще пять человек охраны, вот едут лесом. Дорога зимняя, в сторону не сойдешь — снег по пояс. Вдруг видят — на дороге стоит крытая господская кибитка. Подъехали, спрашивают, что случилось. Выскочил господский-то сынок — и к кибитке. Видит — коренная лошадь лежит на снегу, на дороге, около нее кучер возится, поднимает ее, а она не встает. Рядом барин прохаживается в тулупе с енотовым воротником и в бобровой шапке. А в кибитке сидит хорошенькая-прехорошенькая барышня. Сынок-то господский на нее прямо загляделся. Спрашивает, что такое случилось. А барин-то и говорит: «Вот дочка из Питера в гости приезжала. Повез ее до города, а оттуда прямо поедет в Питер. Да вот коренная-то что-то занемогла, не встает, а на одной не поедешь. Приходится ждать — может быть, отлежится. Дочка мерзнуть начала, и дело уже к вечеру, хотя и до города осталось недалеко, пустяки какие-то… А вы что, тоже в город едете?» спрашивает барин у господского-то сынка. А тот все время на барышню глаза таращит, да и говорит: «В город едем, и если барышня согласится и ваша милость на это будет, я могу довезти ее до города и завезу куда прикажете — в гостиницу или к знакомым». А барин спрашивает свою дочку: «Как ты, Надя, на это смотришь?» — «Я не знаю, папа, как ты мне посоветуешь, — сказала эта самая Надя. — Но уж у меня сильно ноги замерзли и сама промерзать начинаю». — «Что ж, коль промерзла, будем просить господина. Не откажемся от вашей любезности, — обратился он к господскому сынку. — Довезите вы уж, пожалуйста, ее до города, завезите в гостиницу, что на Покровском проспекте. Там нас знают, да и ее знают, устроят и отогреют до моего приезда. А вы уж к нам заходите, милости просим, не гнушайтесь. Дочь проживет в городе дней пять-шесть».