— Ну, Григорий, сапожными делами заниматься сегодня не будем. Володе поговорить не с кем — бабка на отдыхе. Так мы пойдем сейчас сначала гору польем водой, потом баню затопим, воды в нее наносим. А тем временем гора захрястнет, мы перед банькой-то все и покатаемся.
— И вы будете кататься? — спросил Володька.
— А как же! Раз бабка каталась, а мне что, запрет вышел, что ли? Мы еще около горы карусель ледяную смастерим, вот тогда прокатимся! Катался ты, Володя, на ледяной карусели?
— На карусели на коне катались мы с Гришей, а на ледяной карусели не катался и не видал ее никогда.
— Вот и увидишь, и покатаемся. Ну, пошли.
Иван Васильевич старался казаться веселым, чтобы Володя ничего не заподозрил. Но мальчик чувствовал недоброе.
Вечером после бани на печке Володя стал уговаривать Гришу:
— Поедем в Челябинск к приставу, он нам все скажет.
— Нет, подождем, Володя, ехать, — отвечал Гриша. — Переждем зиму, будет теплее — значит, и нам веселее будет. Да нам самим к приставу и показаться нельзя — полицейские, наверно, везде сообщили о нас. Как мы к нему покажемся, так он нас заметет в клоповник и отправит на Кубань, откуда убежали. Понял? Нас пока не гонят из тепла и кормят досыта. Как время выйдет, Иван Васильевич сам нам скажет, присоветует да поможет.
С простыми доводами Гриши Володька согласился и внешне как будто успокоился, но на самом деле спокоен не был. Каждую ночь он видел во сне свою мать. Проснувшись, он подолгу лежал, вспоминая сон, и одинокие слезы расплывались по подушке…
Вот и масленая неделя подошла. Все ямщики были поставлены на ноги. Они едва успевали запрягать отдохнувших и выпрягать уставших лошадей. На ямских дворах устанавливались очередь и особая, праздничная такса: за час катанья по городу и за город на одной лошади в запряжке один рубль, на паре — два рубля, на лихой тройке с колокольцами — три рубля.
Таков уральский обычай: каждый считал своим долгом на масленой неделе покататься на лошадях по Покровскому и Главному проспектам города. В эти дни катающимися и гуляющими были запружены две главные улицы, которые теперь назывались Главная Потоптуха и Покровская Потоптуха. Из деревень, прилегающих к городу, специально приезжала молодежь походить по этим «потоптухам». Неимоверное количество уничтожалось в эти дни семечек и кедровых орехов — от скорлупы снег на тротуаре покрывался серо-бурым покровом.
Особенно шумно проходил последний день масленицы — «прощеное воскресенье». С утра улицы были забиты катающимися. Лошади и упряжки украшались самодельными цветами, лентами; кучера в красных опоясках и бобровых шапках, с красным бантом или цветком на груди восседали гордо на облучках, лихо управляя лошадьми. И весь этот живой поток сомкнутым кольцом в течение всего дня двигался по двум проспектам. В этот день даже известные своей бедностью студенты большими компаниями вскладчину нанимали тройку; после долгих споров с кучерами они помогали выкатить сани на улицу, и с песнями, гиканьем вся эта веселая ватага вливалась в общий поток. Много можно было видеть ряженых. Смешно разодетые парни сидели верхом на запряженных лошадях, лицом к хвосту, и, наигрывая на гармошке или балалайке, развлекали публику всякими прибаутками. В течение всего дня не прекращался неимоверный шум, в котором смешивались все звуки: песни, завывание гармошек разных тонов, удалая «сербиянка», «уральская походная», крики, визг, хохот, ржанье лошадей, звон колокольцев, треск барабанов, подсвистывание пьяных ямщиков, драки на ямских дворах из-за лошадей…
Блины, пряженики, оладьи в эти масленые дни поедались тысячами в харчевнях, обжорках или прямо на базаре, на улице. Жаровни на горячих угольях стояли под открытым небом при сорокаградусном морозе. Проходящий покупал блин, брал его прямо рукой с горячей сковороды, макал в общую чашку со сметаной или патокой и шел дальше.
— Эй, блины с имбирем начиненные! Оладьи с медом испеченные! Подходи, успевай, настали дни прощеные! — охрипшими голосами наперебой зазывали торговки.
Вечером, когда во всех церквах звонили к вечерне, людской поток редел, шум становился глуше и иного тона: теперь преобладал пьяный крик и совсем уж нестройное пение.
Иван Васильевич прокатил ребят на паре: знакомый ямщик повез их за город до селения Уктуса. Только бабка одна не каталась — решила больше не грешить.
…Уже со следующего дня уральская зима стала менять свой облик: днем солнышко стало подогревать; воробьи, рассевшись на заборе, грелись на солнышке и веселее чирикали; голуби разговаривали со своими подружками.