Володька снова начал уговаривать Гришу поехать в Челябинск. Иван Васильевич заметил эти тайные беседы ребят.
— Не терпится вам, не хотите вместе с нами пасху встретить? — с сожалением сказал он. — Тогда совсем тепло будет, весна, каждый кустик ночевать пустит. Ну что ж, коли в поход собрались, дам вам письмо к знакомому в Челябинск, там вы у него остановитесь. Он сам и в управление пристава сходит, разузнает адрес родителей.
На общем совете решили, что в первый погожий день ребята отправятся в путь.
Проводы начались накануне намеченного дня. Бабке жаль было расставаться с детьми, особенно с младшим, Володькой, к которому она крепко привязалась. У Ивана Васильевича же была особая дружба с Гришей.
— Довезешь Володю до места, до родителей, вертайся, Гриша, к нам. Выучу ремеслу, будешь нам за сына.
Гриша не почувствовал ни радости, ни благодарности к старикам за желание его усыновить. Он был им благодарен лишь за временный приют, а в большем он не нуждался. Он, сын неизвестных родителей, Григорий Григорьевич Ткаченко, — вольная птица. Он в житейском море плавает и пристанища себе постоянного не ищет.
На предложение Ивана Васильевича он ответил просто:
— Нет, мне скучно будет у вас, не усижу. Я пробовал жить у хозяина еще на Кубани, но не мог, уехал от него в Армавир. Так и вас оставлю, уеду.
— Значит, не хочешь обманывать стариков? Это справедливо. А мы со старухой думали, что ты ручной будешь, а ты, видимо, все в лес глядишь? Жаль, конечно, парнишка ты толковый, смышленость у тебя большая. Смотри, Григорий, не ошибись, как бы с грехом в жизни не спознаться, а тогда уж капут… Вот Володька, может быть, до рук доберется. Разве и ты там с ним вместе пристроишься? Ну, дай бог удачи!..
Вечерним поездом друзья поехали в Челябинск.
Иван Васильевич и Пелагея Онуфриевна усадили их в поезд, дали с собой пищу на дорогу и письмо в Челябинск — к приятелю Ивана Васильевича, слесарю Захарову.
В Челябинске
Поезд прибыл в Челябинск утром. Друзья сразу же пошли пешком разыскивать Миасскую улицу: в городе в то время транспорта никакого не было, кроме извозчиков, киргизов и башкир со своими маленькими лошадками — монголками.
Челябинск выглядел маленьким степным городком. По улицам двигались караваны верблюдов, обозы с товарами. Город был торговым пунктом, обменным двором между местным степным населением, торговцами и уральскими заводчиками, ремесленниками.
Базар, украшением которого были киргизские и башкирские разноцветные юрты из кошмы, растянулся на несколько километров.
Табуны лошадей, отары баранов; азиатские ковры; челябинская каменная соль; каслинское художественное литье; златоустинские шашки, клинки — товар для казаков; павловские ножи, вилки; белорецкие гвозди, проволока; увильдинские, кыштымские вороха свежемороженой рыбы; нарядные попоны, возовые рогожи; дровни, розвальни; уфалейские угольные, плетенные из тальника коробы, величина которых почти равнялась по высоте башкирской юрте; оренбургские пуховые шали — все это продавалось, покупалось, обменивалось.
Пуховые платки были не только женским головным убором. Зажиточные башкиры, киргизы покупали пуховую шаль, повязывали ее сверх овчинной шубы вместо опояски, за нее затыкали обязательное свое оружие — ременный плетеный кнут, с которым они не расставались, даже будучи в гостях.
Все, что тяжким, каторжным трудом добывалось на рудниках и вырабатывалось на заводах и в каморках ремесленников, здесь, на базаре, уже было только красочным товаром.
Базар пестрел разнообразными костюмами всех народностей, населявших восток России: башкир, киргизов, татар, узбеков, туркменов, цыган и даже китайцев. Разноязыкий говор, ржанье коней, блеянье овец, мычанье коров, завыванье шарманок — все это гудело над торговым муравейником непрестанно, не затихая, а только усиливаясь то тут, то там.
«Эх, Селяба, сто это за город, когда хлеба не на сто купить!» — говорила башкирская, киргизская и прочая беднота — голь, приходившая сюда же, на базар, сдавать себя в батраки к богатым кулакам-казакам, в пастухи к башкирам или к киргизам на перегонку гуртов скота.
Насмотревшись за целый день на все челябинские достопримечательности, ребята только к вечеру добрались до Миасской улицы.
Слесаря Захарова застали дома. Прочитав письмо от Ивана Васильевича, он быстро заговорил:
— С новобранцев ведь служили с Иваном Васильевичем. Весельчак был мужик! Как он живет теперь?.. Как расстались мы с ним после службы, так и не видались. А я как вернулся из солдатчины, все не могу житьем оправиться: жена болела чахоткой, да вот уже год как схоронил. Остались мы с сыном Васюткой одни… Что ж вы стоите? Вот садитесь сюда на лавку.