Работа у трех поваров дружно закипела. Они уж и в обращении свыклись, будто давно были друзьями и жили вместе.
Сидевший на лавке Захаров вдруг заговорил:
— Вася, этих ребят прислал мой дружок по солдатской службе, Иван Васильевич. Они приехали разыскивать отца и мать. Пусть с нами поживут, пока найдут.
— А мне что, тятька, еще веселее будет! На печке места хватит. А может, Гриша в ученики к нам в мастерские пойдет? Монтер Пантелеев говорил: еще бы ребят надо — двух-трех — запасные части в керосине промывать.
Захаров вел себя странно: он нервно мял руки, ёрзал с видом человека, которому хочется что-то сказать, но трудно на это решиться. Наконец, избрав удобную минуту, он умоляющим голосом попросил:
— Вась, а Вась! Ради уж такого случая, приезда к тебе товарищей, дай шесть копеек — схожу я пропущу немного.
Он снова потряс ворот рубахи на тонкой, длинной шее.
Вася стал в позу нападающего, сначала посмотрел на отца, потом на ребят и сказал:
— Да ты что, тятька?..
Гриша не дал ему договорить, полез в карман, вынул два гривенника и дал Захарову:
— Вот один гривенник за меня, а второй за Володьку. Сходите да скорей обратно приходите, а то щи поспеют скоро. А это закусить возьмите, гостинец от Ивана Васильевича. — Гриша вынул из мешка кусок вареного мяса и пирог с соленой капустой.
Захаров все это взял и побежал к дверям.
— Тятька, шапку-то надень… Вишь, обрадовался…
Захаров взял со стола шапку, нахлобучил и стремглав выскочил за дверь, как бы боясь, чтобы не вернули его обратно.
И на этот раз, как и раньше, Захаров не вернулся вечером, а пришел только утром, после того как Вася ушел на работу.
Он сел к столу не раздеваясь, даже шапку не снял. Вид у него был жалкий. Его трясло, под глазами был кровавый синяк — клеймо кабацкой драки. Он кряхтел, ёжился, ёрзал по лавке.
Ребята с печки наблюдали за Захаровым. Гриша сказал:
— Зря вчера дал ему двадцать копеек — человек совсем больной стал.
Как бы в ответ, Захаров заикал и сказал сам себе:
— На работу не пойду. После получки наш брат на другой день на работу не ходит — так уж заведено, такая уж наша жизнь, петли-веревки просит. Б-р-р-р…
Захаров положил руки на стол; они сами по столу вытанцовывали, тряслись, он не находил им места, как будто они были не его, лишние, чужие.
— А вот вы бросьте пить водку — болеть не будете, — сказал Гриша.
Захаров, как бы очнувшись, встрепенулся:
— А-а-а… Казаки на печке… Спасибо вам, что вчера угостили. Дружок он ведь мой, Иван Васильевич, такой дружок, каких не сыщешь. Человек, одно слово, весельчак…
Захаров, видимо, что-то вспомнил, захихикал, но по выражению лица трудно было понять, смеялся он или плакал: лицо сморщилось, глаза слезились, подбитый глаз как-то особенно нервно мигал.
— Совсем уж вчера домой шел обедать… Ой, и навели вы вчера порядок нашему котлу!.. — Захаров запутался и замолчал.
Накануне вечером Вася рассказал ребятам, что отец до смерти матери совсем не пил. Руки у него золотые, мастер хороший, а заработки все равно такие, что семью прокормить не мог. Мать и заболела чахоткой, Вася ее здоровой не помнил. «У Аксая заработаешь… Эта жила заморская всех нас вгонит поглубже», совсем уж как взрослый, сказал Вася.
…Снова, заикаясь и путаясь, заговорил Захаров:
— Да, встретил я вчера знакомого башкира Шарипова, раньше я ему посуду медную лудил. Я ведь не только слесарь, я и самовар лудить могу, жестяное дело знаю, граммофоны починял, старухам на иконах ризы обновлял — все умел, а вот теперь… — он посмотрел на свои трясущиеся руки, — а вот теперь они как не мои стали. — Он махнул руками куда-то в пространство, как бы отбрасывая их, теперь чужие, нетрудоспособные, не нужные ему.
Захаров несколько раз принимался рассказывать, как он шел домой обедать и встретил старого знакомого, но так и не досказал до конца.
— А вы бросьте водку, — сказал Гриша.
— Ты все «бросьте» да «бросьте»! Да кто по нынешним временам водку пить бросает? Сам царь Николай ее употребляет. Фельдфебель рассказывал — сам, говорит, видел, когда в Петербурге при царском дворе служил. Как ее бросить пить, когда на каждом углу кабак, а шинкарки так и заманивают!
Захаров снова захихикал, его жалкий вид был отвратителен.
Вдруг он подошел к печке:
— Ты вот что: брось учить-то. Я ведь раз в пять тебя старее, значит не годится старших учить. Как тебя зовут-то? Я уж забыл, — обратился он к Грише.