Иван Петрович вспомнил что-то, опасливо взглянул на окно и совсем тихо добавил:
— Когда Володя со своим хозяином к воротам подъезжали, кто-то из местных ищеек, должно быть, под окном любопытничал.
Кругляшов в ответ громко заговорил:
— Наше дело, коммивояжеров, нелегкое, скажу я вам, даже опасное, потому что деньги всегда при себе имеем. Правда, наша фирма предоставляет покупателю льготу, дает рассрочку, и все же найти покупателя надо! Да и уговорить его дело нелегкое. В вашем селе мы, конечно, кое-что реализуем. Народ здесь, заимщики, — люди денежные. Зайдем сперва к старшине, Маркину Семену Ильичу. Так, кажется, его зовут? Была бы погода подходящая. — Он слегка подмигнул Ивану Петровичу и своему товарищу: — Сходил бы ты, Леня, поглядел погоду — не было бы завтра дождя.
Он незаметно под столом передал товарищу какую-то блестящую штучку. Володька сразу узнал ее — это был маленький никелированный револьвер. Их была целая коллекция у Унгвицкого. Кудряшов поднялся, надел пальто и вышел во двор.
— Ну, так как же, Иван Петрович, решили корову купить? — обратился к Каурову Кругляшов, когда дверь за товарищем закрылась.
Иван Петрович медленно и тихо произнес:
— Нет, с коровой опять обождать придется. И сапоги Володины плакали…
У Володьки ёкнуло сердце: какой же он наездник в рваных штанах, да еще босой! В горле защекотало, но он все же выдавил из себя:
— Почему же, папа?
Отец перевел глаза на сына:
— Ты у меня смышленый парнишка, с тобой обо всем говорить можно. Так слушай. Про брата своего старшего знаешь? Живет он сейчас там, где лета совсем не бывает, а морозы зимой доходят до шестидесяти градусов. Уехать оттуда он не может — полиция не разрешает. Получил я от него без тебя тут письмо. Пишет Саня, что как приехал он туда, нужна была ему одежка и обувка. Без них хоть совсем пропадай. Купить не мог — денег не было. Взял в долг, а расплачиваться теперь нечем. Лавочник грозится теперь за долг в тюрьму посадить. Вот и все… Ну, а теперь сам, сынок, решай — сапоги тебе купить или брату деньги послать, чтоб его от тюрьмы избавить.
— Надо послать деньги Саше, а я и так обойдусь. Нечего летом в сапогах ноги парить!
Мысль, что Унгвицкий выгонит его из наездников и не будет он скакать на Чорте, обгоняя всех, на миг сжала сердце, но не изменила его решения.
— А если хозяин отнимет Чорта, уйду в табун. Пускай сам лошадей наганивает к сабантую!
— Молодец, сынок! — Иван Петрович подошел сбоку к сыну, стараясь скрыть охватившее его волнение. — Летом босиком ходить — для здоровья даже лучше. А брюки и сатиновую рубашку бабушка тебе уже сшила. Завтра после бани наденешь. А Сане пятьдесят рублей пошлем и напишем, что и твоя в них доля есть, что заработанные твои денежки ему на помощь спешат.
— Папа, а письмо Сани ты мне прочитаешь?
— Прочту, прочту, сынок, только завтра. А сегодня иди уже спать. Намаялся, поди, за день-то?
Долго не мог заснуть Володька. Все чудился ему Саня в одном пиджаке и без сапог на морозе. Вспомнилось, как на перегоне Красноуфимск — Екатеринбург он сам чуть не замерз, лежа в угольной коробке товарного поезда. Наконец он уснул, успокоенный близостью отца, который не даст больше никому его в обиду.
Наутро бабушка ни свет ни заря разбудила братьев. Небольшая курная банька, что стояла во дворе, была жарко натоплена; острый запах дыма щипал ноздри и слезил глаза.
Леонид был на десять лет старше Володьки, и теперь он обращался с ним по-отцовски, — остриг его «под чуб» и принялся драть мочалкой.
Володька, сидя на полу, чтобы дым не ел глаза, ежился, но терпел даже тогда, когда дело дошло до ног, обветренных, черных от въевшейся грязи.
Братья вышли из бани распаренные и лоснящиеся. Володька, с красными, как у гуся, ногами, в новых брюках из чортовой кожи и синей сатиновой рубашке, выглядел именинником.
Отец, сидя у стола, читал какое-то письмо, когда ребята вошли в комнату. Гостей уже не было.
— Ишь, какой он у нас теперь франт! — глядя на ноги сына, сказал Иван Петрович. — Ну как, напарились?
— Напарились. А ты без нас письмо Санино тут читал?
Володька подошел к столу и стал разглядывать большой конверт с казенным штампом.
— Пы-ры-о-ве-ры-ны-о, — быстро зашептал он, наклоняясь над конвертом и показывая пальцем одну букву за другой. Он растерянно перевел глаза на отца, видимо затрудняясь произнести прочитанное слово, и снова склонился над жирными, темными буквами штампа.