Спуск в подполье был из прихожей. Крышка была тяжелая, с большим кольцом и прикрывалась домотканым половиком.
Володька подошел к двери, которую плотно закрыли за собой гости, и постучал, не зная, что делать дальше.
— Ты еще здесь? — услышал он голос отца из окна.
Володька вздрогнул и стоял растерянный, не зная, что ответить.
— Что, не заболел ли? Стоишь дрожишь. Ну-ка, заходи поскорей.
Володька вошел в сени. Так и есть: половик лежал скатанный в углу — значит, кто-то спускался в подполье. Это могли быть только гости: ведь когда Володька уходил, половик был застлан. Что же такое; происходит? Володька подошел к отцу и сразу расплакался.
— Что ты, сынок? Что с тобой?
Володька торопливо рассказал отцу подслушанный разговор.
— Вот оно что! Так ты, дурачок, испугался? Эх они, конспираторы, как промахнулись… Успокойся, я тебе все объясню. Ничего опасного нет ни для тебя, ни для меня, а люди они хорошие, и дело делают хорошее. Ты сейчас беги, работай, а вечером приходи. Только запомни: ни один человек в мире не должен узнать от тебя того, что ты мне сейчас рассказал. Твердо это запомни. Это действительно опасно для нас всех. Я на тебя надеюсь, как на взрослого. Договорились? Ты у меня молодец, отца не подведешь.
— Что ты, что ты, папа! Я буду молчать и никому, никому ничего не скажу!
— Ну, тогда беги!
Вечером Володька узнал великую тайну. За столом сидели Иван Петрович, гости и Володька, больше никого не было. Кудряшов и Кругляшов по очереди гладили мальчика по голове. Иван Петрович сказал Володьке, что в подполье их дома устроен станок для печатания листовок, что в листовках тех написана правда про тяжелую жизнь рабочих и крестьян и как нужно поступить, чтобы царя можно было скинуть и сделать народ свободным. Иван Петрович говорил очень просто, Володька понял все. Теперь ему уже стало ясно, что может случиться, если он выдаст тайну.
Вдруг он спросил:
— Папа, так это и Гриша, наверно, такие листовки привез, когда его полиция захватила?
— Вот видите, товарищи, какой у меня сын молодец, сразу видно будущего революционера. Конечно, Володя, это были такие же листовки, только их не мы делали, а другие. Таких, как мы, ведь много.
Цена победы
После целого дня работы с лошадьми Володька вечером возвращался домой уставший, разбитый — болели плечи, руки и поясница. Приходилось не менее тридцати верст ежедневно скакать на конях без седла. На Чорте он скакал как-то легко, приспособился к нему, изучил его нрав, замашки, да и Чорт подружился со своим наездником.
Володька каждое утро приносил с собой в кармане кусок сахару и давал своему любимцу. Съест его Чорт и смотрит, нюхает, за карман легонько хватает: дескать, нет ли там еще кусочка. Чорт знал голос Володьки и, как только он входил в конюшню, ржал и ласково тянулся к нему мордой.
Тяжелее было объезжать Бурана. Был он больше Чорта, сильнее, очень резвый конь, легко бегал на пятнадцати-двадцативерстные дистанции.
Володька объезжал Бурана «с подвеской» — с грузом, так как сам был слишком легок для наездника. Унгвицкий надевал на Володьку свой брезентовый пиджак, в карманы клал по мешочку с песком, каждый весом по пяти килограммов, а иногда и больше.
Унгвицкий выезжал на маршрут заезда и незаметно, со стороны, наблюдал за Володькой с часами-секундомером в руках и уже на старте делал свои замечания:
— Володька, ты коня не задергивай, как это ты сделал на повороте дороги. Держи коня в руках, чтобы он все время чувствовал, что на нем сидит наездник, а не мешок с углем.
Иногда Володьке приходилось, поводивши коня десять-пятнадцать минут, снова повторять заезд на две-три версты.
К концу дня мальчик едва волочил ноги.
— Ничего, Володя, — успокаивал его Унгвицкий, — это ты с непривычки. Вот подрастешь, поездишь — будешь джигитом. Вишь распоясался, раскис… Какой же ты казак?
Вот уж это было самое больное и обидное. Володька невольно вспомнил, что говорил отец об Унгвицком, и думал: «Вот вырасту, буду казаком — тогда посчитаемся!»