Последние десять дней перед сабантуем Унгвицкий стал особенно добреньким, вечерами давал Володьке по плитке шоколада и говорил: «Съешь сейчас же». Раза два Володька уносил шоколад домой и там делился с сестренкой. Унгвицкий это заметил и спросил:
— Ты, наверно, Володя, шоколад не весь сам съел, поделился со своими?
— Да, я половину отдал сестренке.
После этого утром и вечером Унгвицкий сажал Володьку подле себя на стул, давал ему кружку молока и плитку шоколада и заставлял все это съесть при нем.
Дней за пять до сабантуя Александр Александрович спросил у Володьки:
— Папа когда тебе обещал купить сапоги на те деньги, что я дал вперед в счет твоего заработка — до сабантуя или после сабантуя? Он тебе не говорил?
— Папа мне сапог покупать не будет, — отвечал Володя. — Да мне и не надо их — теперь лето, тепло, я и так пробегаю, а в сапогах хуже, жарко будет. А деньги нужны на покупку коровы. Папа деньги копит, а осенью купит нам корову. Я вот у вас пью молоко, а дома его совсем не видят.
Унгвицкий сразу побагровел. Куда вся доброта девалась!
— Ну, вот что. Чего у вас там дома не видят — не моя забота. А денег по нескольку раз я тоже давать тебе не буду, так и скажи отцу. Для сабантуя будешь обут-одет, а потом пусть-ка отец и сам о тебе побеспокоится. — Он подошел к столу, взял лист бумаги, положил на пол: — Ну-ка, ставь сюда свою лапу.
Володька поставил на белый чистый листочек бумаги свою грязную, всю в трещинах ногу.
— Э, да они у тебя, братец, без сапог в сапогах! Почему не моешь? Сегодня же вечером дома вымой, потом помажь салом или маслом.
Карандашом на бумаге Володя обвел ступню своей ноги, листочек положил на стол.
На Унгвицкого он и глаз не поднял. В душе он грозил ему своим кулачком и выкрикивал в лицо все то, что узнал от отца. Но он крепко запомнил, что может статься с отцом, если он проболтается, и держал язык за зубами.
Унгвицкий, забрав мерку, ушел, а хмурый Володька съел установленную норму шоколада, выпил молока и пошел домой.
Следующий день был уже кануном сабантуя. Володька целый день угощался: два раза завтракал, два раза обедал и ужинал и после каждого приема пищи отсылался в сарай, на сено, отдыхать. Унгвицкий поучал Володю:
— Как построят для заезда — не знаю еще, каким номером ты будешь, — смотри внимательно направо, на судью, завтра я покажу его тебе. Свой номер помни и знай в ряду место. Жди сигнала, не вырывайся раньше сигнала вперед, не горячись. Как только дадут сигнал, смотри на правого соседа и сразу же вместе с ним начинай скакать. Коня не задергивай, первые две версты иди в номере, не отставай, а потом начинай нажимать. Выходи вперед и постепенно оставляй за собой наездников. По дороге не пересекай путь скачущему, близко не держись — могут сшибить, а как поднимешься на Аргаяшевскую горку… вот тебе нагайка… врежь один раз коня по боку, дай ему волю. Только сам держись, как я показывал, а то снесет тебя. С горки старайся обойти всех и притти первым к мечети — там конец, финиш. Понял? Первым придешь — молодец будешь, казак!
Володька в этот день не ушел домой, ночевал у Унгвицкого. Вечером вымыл ноги. Хозяин дал чистые носки и новые кожаные полусапожки. Поверх сатиновой темносиней рубашки повязал яркокрасный шелковый шарф с кистями, на голову ему надел шелковый белый с пестрыми полосами — синей и красной — колпак, сзади с такой же пестрой кисточкой. Колпак сидел на голове туго, на резинке, чтобы ветром не сорвало, Володька посмотрел на себя в зеркало. На него глядел разноцветный, нахохленный, как голландский петух, мальчик. Володька себе понравился. Он долго не мог заснуть на сеновале, все вспоминал, каков он в роскошном петушином украшении.
Рано утром выехали в Аргаяш, к месту конных состязаний. Володька сидел в коляске вместе с хозяином; обида и злость на Унгвицкого прошли: волнение перед сабантуем заслонило все. Лошадей, покрытых красивыми суконными попонами, в новых серебряных с позолотой уздечках, вели сзади конюхи.
Несмотря на раннее время, народу собралось много. Стоял гомон, крик, шум, ржанье коней. Как только подъехал Унгвицкий, к нему стали подходить со всех сторон здороваться.
Некоторые подходили уже подвыпившие, навеселе.
— Ты что же раненько приложился? — говорил Унгвицкий.
— Э-э, Лександр Лександрович, кто празднику рада, тот накануне пьяна.
Весь этот праздничный гомон напомнил Володьке челябинский базар, друга Гришу. Вот посмотрел бы он сейчас на него!
— Ну, Володя, нам достался пятый номер, — сообщил Унгвицкий. — Значит, будешь стоять в самой середине. Не забыл, что я тебе вчера говорил? На вот, съешь шоколад, и сейчас с Иваном выедете к старту. В деревне Черлинской в десять часов начнется первый заезд.