Дениска бросил ножи и ушел со двора.
Батюшка предложил Дениске продать мясо быка на базаре.
— Нет, батюшка, — отвечал Денис, — наши крестьяне не купят — говорят, у вас бык был бешеный. Вот разве в деревню повезти, там махан веселый любят.
— Увези уж, голубчик Денис Иванович, продай мясо в деревне, а шкуру-то возьми себе за труды.
— Шкуру-то, батюшка, можешь оставить себе, а за труды, как договорились, красненькую платите: такая работа — демона ведь забил — не красненькой пахнет, другой бы и не взялся за такую работу.
— Да ты, Денис Иванович, и впрямь десять рублей с меня хочешь получить? Да это же разор, ограбить меня, грешное ты чадо, намерен, по миру пустить?
— Вот что, батюшка: меня грабителем не кликай, а грехи я тебе на третьей неделе великого поста сдал полностью на всю рублевку. Не хочешь платить, как уговорились, — не надо. Сам и вези дикий махан продавать.
Денис поднял с земли ножи, воткнул их за пояс и пошел к воротам. У ворот остановился и зло крикнул:
— Запомни, долгогривый: сам принесешь мне эту десятку, да теперь не возьму ее.
Вся «галерка» была в восторге от происшедшей ссоры. Ребята орали, свистели, а народ посолидней только в усы посмеивался.
Последнее свидание
Володька дни и ночи подсчитывал, сколько еще дней оставалось до поездки в Челябинск, на городской сабантуй. Волновал его не столько праздник и вновь предстоящее участие в конном состязании, сколько встреча с Гришей.
Он тосковал по своему другу, ему уже давно хотелось с ним повидаться, но возможности не представлялось. Много раз Унгвицкий обещал привезти Гришу из города, но обещания своего не выполнял. Володя всегда встречал хозяина из города вопросом:
— Почему Гриша не приехал?
Хозяин чаще всего отмалчивался или говорил:
— Он занят. Такая пора горячая, мастер Пантелеев не пустил. Да что ты о нем больно беспокоишься? Ты беспокойся больше о табуне. Вон брат Михаил Александрович рассказывал, что вы опять с Ахматшой табун проспали, чуть жеребенка волк не задрал. Ты мало коней тренируешь, а уж сабантуй на носу.
Это последнее было самым обидным, незаслуженным упреком.
Володькин трудовой день начинался с пяти часов утра. До наступления жары он добросовестно наганивал двух коней, проделывая на каждом не менее чем по пятнадцати верст. И по часу еще вечером тренировал, когда жара спадала. Остальное дневное время и всю ночь он проводил с Ахматшой в табуне. Ахматша жалел Володю и часто ночью говорил:
— Давай, Волутька, дремай мала-мала, я одна глядеть станем.
И так день за днем тянулась Володькина трудовая пора. Он с упорством и добросовестностью выполнял порученную ему работу. Он любил свой труд, дороги были ему и лошади чужие и табун чужой. В голову еще не приходили мысли о том, что все это он делает для хозяина, его добро хранит, его добро множит, ему капитал наживает. То, что рассказывал ему отец, он еще не умел связать со своей работой. Володька гордился, когда Ахматша, уезжая на базар или к себе в деревню, оставлял его за главного пастуха. Ему доверялся весь табун! Ахматша говорил:
— Ну, моя пошла. Волутька, смотри востра! Табун держи ближе дорога, тут народ туда-сюда гуляет, тебе мала-мала весело будет.
Наконец настал долгожданный день отъезда в Челябинск. В город приехали вечером. На базе «Аксай» поставили коней. Володька отпросился у хозяина и тут же побежал разыскивать Гришу, который жил при мастерских на чердаке.
Друзья встретились радостно, стояли улыбаясь и молча рассматривали друг друга.
Первым заговорил Гриша:
— А ты, Володя, нарядный.
— А ты, Гриша, больно чумазый. На твой пай воды нехватило, что ли?
— Каждый день не наумываешься. Утром чуть свет надо в кузницу — тут близко, внизу, а за водой итти надо вон куда — на тот двор…
Володька внимательно осмотрел Гришино жилье. Чердак был задымленный, во всю длину протянуты железные вытяжные трубы от кузнечных горнов, в углу стоял ящик, перевернутый вверх дном, на нем лампа без стекла — коптилка. За ящиком у стенки — еще один длинный деревянный ящик.
— Ты что, Гриша, в этом гробу и спишь? — спросил Володя, показывая на ящик.
— Это не гроб, голова садовая, это мой гардероб и моя спальня.
— Житье твое незавидное, Гриша, прокоптился ты весь на этой верхотуре.