— Ну вот, теперь я в полном параде, можно собираться в дорогу.
— Так ты, Гриша, верно решил ехать? — спросил Володя.
— А ты как думал? Я останусь ждать, чтобы мои пятки пристыли к ботинкам? Хватит и того, что мы с тобой прошлую зиму поморозились. Не нравится мне здесь. Всё табуны да табуны, а я в табун не пойду. Мне завод нравится, с большими машинами. А что здесь сидеть, в этой кузнице, и нареза́ть болты! Я хочу большую машину крутить. У меня теперь костюм есть, поеду прямо в Ростов, а там видно будет.
Володьке было очень жалко отпускать друга. Он предложил Грише поехать с ним вместе в село.
— Оставайся, Гриша, — сказал он. — Будешь у нас жить, вместе в школу пойдем. Отец обещал нас обоих устроить.
— Нет, не зови и не проси. Как вас с хозяином провожу, сотни две болтов накручу, получу получку и — ходу-пароходу. Отцу твоему спасибо. Только смотри, Володя, не говори об этом хозяину или кому-нибудь из ихних, а то беда.
Друзья расстались утром около кузницы. Молча постояли, посмотрели друг на друга. Слов не находилось.
— Ну, Володя, — сказал наконец Гриша, — беги, а то хозяин ждет. Да смотри — молчок! — Он хлопнул Володьку по плечу и убежал в кузницу.
Через неделю Володька узнал, что Гриша забрал свои вещички, никому ничего не сказал и уехал в неизвестном направлении.
На косачей
Лето проходило. Наступал охотничий сезон. Унгвицкий готовился к выезду на охоту. Абелькинские, шамгуновские болотные камыши кишели водоплавающей дичью. Там были утки всевозможных пород — от мелкого чирка до крупной серухи и селезня. Кулики, бекасы летали стаями, как тучи. И днем и ночью звенело где-то в выси: кулик-кулик-кулик… Только журавли, старинные хозяева этих охотничьих просторов, могли своим «курлы» заглушить передаваемую из конца в конец куличью эстафету. Гордые гусаки, переговариваясь между собой, выводили на пойму свой гусиный выводок. Как только начинало темнеть, они с шумом поднимались из своих дневных убежищ и летели на хлебные поля. Горе той хлебной полоске и ее хозяину, на которую приземлялась эта стая гусей на ночь: к утру она была поедена в колосе, истоптана, словно по ней прошел табун лошадей. Жители окрестных деревень на ночь выходили стеречь свои хлебные полоски и охотиться на грабителей.
Били эти дикие стаи не ружьем, а дубьем — обыкновенной длинной палкой с суковым набалдашником на конце. Охота проходила под покровом темной ночи. Охотники одевались в темную одежду, на ноги для бесшумного передвижения надевали суконные чулки. Когда стая садилась на полоску, гуси с жадностью нападали на свежий колос и мягкое зерно. Увлекшись, они рассыпались во все концы. Старые гуси держались по краям, а молодые зарывались в самую глубь полосы. Тогда из своих укрытий бесшумно выскакивали сторожа. В темноте им были хорошо видны серые и белые гуси. Тяжелый, жирный гусь не может сразу подняться в воздух. Быстрый удар набалдашника укладывал его на месте. Особенно часто попадались молодые, неопытные гуси. Старые гусаки, заметив опасность, поднимали тревогу, и оставшиеся в живых улетали. На месте оставались трофеи — десятка два убитых гусей. Вся охота продолжалась не более десяти минут.
…Зажелтел, закраснел лист на осиннике — наступила пора охоты с чучелами на косачей.
Помещик Унгвицкий выезжал на охоту всегда на перелеты — утром и вечером, когда дичь идет на поля и с полей. Володька при нём выполнял обязанности загонщика дичи.
Унгвицкий выбирал поляну, на которой росло два-три дерева — чаще березы. На ветвях деревьев охотник усаживал тряпичные чучела косачей. На расстоянии выстрела — двадцать-тридцать метров — Унгвицкий устраивал из веток шалаш-заградку, в котором укрывался, поджидая подлетающих к чучелам косачей. Результат охоты зависел не только от меткости стрелка, но и от уменья загонщика. Загонщик должен был найти выводок косачей и подогнать его к чучелам.
Володька выезжал на буланой кобыле, носившей смешную кличку Косопузая. Для охоты это была самая подходящая лошадь, так как своей мастью она сливалась с осенними тонами леса.
Чутким ухом Володька за две-три версты слышал щебет косачей. Он заезжал к стае с тыла и постепенно сгонял выводок к расположению охотника.
Особенное уменье требуется, чтобы посадить выводок к чучелам поодиночке. Володька хорошо изучил это искусство, и Унгвицкий, сидя в шалаше, выстрелом из своего «зауэра» по одному снимал весь выводок. За один загон он убивал восемь-десять косачей, что считалось в охотничьем мире отличным успехом.