У Володьки же этот день был особенный. Самый особенный в его жизни. В новых сапогах ходил он по комнате из угла в угол. Сапоги были со скрипом, и он своей сестренке Ире доказывал, что его сапоги лучше скрипят, чем у Васьки, сына торговца, и чем он их больше будет носить, тем больше будет скрипу.
Сестренка немало удивлялась, щупала руками новые сапоги — никогда она на Володьке не видела такой роскошной обуви.
Вошла бабушка из кухни. Володька только было собрался и ей похвастаться, как она разворчалась:
— Что ты ходишь, как маятник от часов, и скрипишь этими обутками! Присядь, а то сниму эти скрипуны и положу в сундук, будешь тогда босиком на печи сидеть.
В семье Ивана Петровича празднично, но не людно. Старшая дочь, Зоя, уехала в Кыштым. Леонид тоже был вынужден уехать, так как полиция в последнее время часто посещала квартиру, производила обыски и допросы.
Вошел Иван Петрович. Увидев опечаленного Володьку, он спросил:
— Ты что, соловей, не весел, нос-то повесил?
— Да вон бабушка ругается, что мои сапоги сильно скрипят. Обещала их отобрать и в сундук положить.
— Э, братец, скрип твоих сапог — это не твоя вина, а сапожника. А разносить их, размять надо, завтра ведь в школу. Ну как ты, рад?
— Как же, папа! Я скоро научусь и Сане письмо напишу.
— Ну, а не забыл, каким нужно быть в школе?
— В школе нужно быть прилежным, внимательным на уроках и на учительницу смотреть, — отчеканил Володя.
— А смотреть зачем?
— Да чтобы урок слушать. А то если будешь смотреть на другое, значит урок не поймешь, — объяснил Володька.
— Пожалуй, и это верно.
— Потом я вернусь в табун и буду Ахматшу учить, — продолжал Володя.
— Пойдешь ли ты будущим летом в пастухи к Унгвицким — еще неизвестно. Может быть, что получше подыщем для тебя.
— А почему?
— Да потому, что довольно Унгвицкий твоим трудом пользовался. Он ведь и учиться не хотел тебя отпускать, все отговаривал. Ему бы побольше даровых рук, а грамота твоя ему вовсе не нужна. Так-то, брат, понимай. Богатые о нас не очень-то беспокоятся, им от нас только работа нужна. У нас с тобой состояния нет, нам не на что рассчитывать. Значит, нужно учиться, пока можно.
Уже темнело. Осенний день короток, его рано сменила ночь. Иван Петрович распорядился покормить детей ужином и уложить спать.
Володьке не спалось. Мысль о завтрашнем дне, о начале ученья будоражила и отгоняла сон. Тревожили и слова отца. Жаль было навеки расставаться и с Ахматшой, а особенно с лошадьми.
Володька слышал, как поздно ночью пришли к отцу люди. По голосу он узнал одного из них — Акима Петровича, соседа. О чем-то они беседовали, а потом спустились в подполье. Володька вспомнил о том, что рассказывал отец, все спуталось в голове, ясное с туманным, и он уснул.
Школа каменная, двухэтажная, на базарной площади. В школе шум, как в улье пчелином. Собрались дети — новые знакомые, новые друзья. Прозвенел звонок. Заведующий школой, Александр Мардарьич, объявил: всем школьникам парами пройти в зал — будет молебен.
Это было для Володьки нечто новое и непонятное. Какой молебен, когда он пришел учиться грамоте, писать и читать!
Весь молебен Володька прослушал рассеянно — все ожидал, когда же учить начнут. Наконец разошлись по классам. Учительница, Вера Павловна, посадила Володьку на первую парту. Весь первый урок она вызывала учеников и знакомилась с ними. На второй урок явился священник, отец Михаил, батюшка. Урок назывался «закон божий».
Батюшка чинно сел и по журналу стал вызывать учеников к столу.
— Павлов Николай, подойди сюда.
Мальчик подошел смело.
— Какие молитвы знаешь?
Мальчик ответил не робея:
— Я ведь еще в школе не учился, а только пришел. А раньше нам некогда было молитвы читать, мы с тятькой работали. Я коней гонял и землю возил.
— Это все понятно! — строго сказал батюшка. — А разве тебя мать молитвам никогда не обучала?
— Ей некогда нас обучать-то было. Нас много, да все на работах.
— Плохо, — сказал батюшка. — Садись.
Скоро очередь дошла до Володьки.
— Ну, а ты, Владимир, какую молитву знаешь? — спросил батюшка.
Володька сразу вспомнил, как они с Гришей когда-то изучали рождественский псалом, и ответил:
— Знаю «Рождество твое…»
— А что это такое — «рождество твое»? — спросил строго батюшка.