— Папа, а когда стихи говорить? — спросил он шопотом.
— Вот сейчас и читай. Дай-ка я тебя поудобнее устрою.
Иван Петрович рассадил гостей поближе к стенам, Володьку поставил у самой елки. Тряся седой бородой, дед Мороз с чувством и выражением начал читать.
Все слушали внимательно, а Володька читал все взволнованней и громче. Ему очень нравилось это стихотворение великого поэта, которого он почти не понимал, но каким-то детским чутьем воспринимал его поэтическую прелесть, угадывал его силу.
Вдруг Володька приостановился, проглотил слюну, глубоко вздохнул, сдернул с головы шапку, а с ней парик и бороду деда Мороза и звонко произнес:
Все шумно приветствовали декламатора, а он, радостный и смущенный, раскланивался, как заправский актер. Мальчика наградили конфетами и пряниками с елки, а Кудряшов подарил ему давнюю мечту — пугач.
Подошел Александр, подергал Володьку за нос и сказал тихо:
— Ну, теперь ступай к бабке на печь, спи, а завтра, как условились, будет у вас елка детская.
Но все произошло не так.
Гости разошлись поздно, унося с собой елочные «подарки» — пачки свежеотпечатанных листовок-воззваний подпольного революционного, большевистского кружка. Расходились тихо, по одному. Уехали и кыштымские представители.
Отец с Александром привели всё в порядок, прибрали комнату, подмели пол.
— Ну, теперь можно и поспать. Большое дело сделали мы, Александр. Только бы прошло гладко. Побаиваюсь за новичков — сумеют ли распространить так, чтобы не вызвать подозрений, — сказал Иван Петрович.
— Да ведь и мы, отец, когда-то были новичками. Ничего не поделаешь, нужно привлекать новых товарищей — приходится рисковать. Но опыт мне подсказывает, что мы всё сделали чисто, людей мы все-таки знаем, доверять им можно. А полиция если хватится, то будет уже поздно.
Вдруг стук в дверь. Не стук, а грохот — кто-то колотил руками и ногами.
Отец с сыном тревожно переглянулись. Полиция? Не может быть! Откуда они узнали? Кто-нибудь выдал? Нет, тогда пришли бы раньше, чтобы захватить с поличным. Что же это, кто, зачем?
Но оказалось — все-таки полиция.
Когда Володька проснулся от шума и вбежал в комнату, елка лежала на полу, а Александр стоял уже в наручниках.
Побег Александра Каурова был обнаружен, и след его найден. Снова арест, снова ссылка.
Бедный Володька горько плакал на плече у отца. Так мучительно было жаль брата, все время в глазах стояла его скорбная фигура и эти страшные наручники…
Все теперь плохо. И Саши не будет, и елки не будет…
Не мог сдержать слез и отец. Он гладил Володьку по голове и тихо говорил:
— Вот и довелось тебе самому увидеть эту картину. Запомни, Володька, как царские жандармы расправляются с теми, кто хочет свободы народу. Вырастешь — не забывай этого. Учись, пока можно. Учись, пока мал. А вырастешь — поймешь, как жизнь устроена и как ее нужно перестроить.
Обыск при аресте Александра ничего не дал — ничего предосудительного жандармы не обнаружили. Александр был прав: все было проделано чисто, елка была отпразднована благополучно.
Утром Володька собрался на улицу. Жутко было выходить: ребята обступят, будут расспрашивать — как да что. А что он может сказать! Но не сидеть же дома? Хорошо хоть каникулы, в школу не нужно итти — там было бы еще тяжелей.
Володька надел полушубок, застегнулся, сунул по привычке руки в карманы. Рассеянно перебирая в кармане пальцами, он обнаружил какую-то бумагу. Что бы это могло быть? Володька вытащил бумагу — она была аккуратно сложена вчетверо. Нет, он не знает, что это такое, ничего похожего он в карман не клал. Развернул — листовка.
Володька, не снимая полушубка, пошел на кухню. Бабушки не было — она помогала отцу убирать комнату после обыска. Володька сел на скамейку и начал медленно читать. Буквы большие, ясные, читать легко.
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Кто такие пролетарии? Володька слышал это слово, отец иногда говорил ему: «Эх ты, пролетарий!» Он думал, что слово это шуточное. Но нет, тут уж он понял, что дело не шуточное и слово тоже. Обыск, арест и эта листовка — все сплелось в один клубок чего-то очень значительного и важного.
Весь потный и напряженный, Володька продолжал читать листовку. Простые ее слова Выли ясны даже ему. Он, по крайней мере, был совершенно уверен, что понял все: царь и его приспешники — фабриканты и помещики — угнетают народ. Рабочий гнет спину на фабриканта, батрак — на кулака и помещика. Сыщики и полицейские охраняют весь этот гнусный порядок. Но порядок этот не вечный. Его можно и нужно опрокинуть, перевернуть. «Кто не работает — тот да не ест», впервые прочитал здесь Володька. А Унгвицкий? Он не работает, на него все работают, а как он ест! Ого, как он ест! А Ахматша? Он только работает на Унгвицкого. А как он ест? Семья впроголодь перебивается, сам весь ободранный. Нет, не такая должна быть жизнь! Но какая же?