— «Издыхать пошла, стара»! Разуй глаза-то — вон она насупротив лежит.
Действительно, Собик лежал напротив, у изгороди, и смотрел на окна дома.
Дядюшка выбежал во двор и сразу наскочил на Володьку с товарищами — Григорием и Алешей:
— Володька, кто собаке хвост отрубил? Кто со двора ее выжил?
Быстро забилось у Володи сердце, ноги задрожали; он ответил не сразу. Алеша, предчувствуя расплату, пустился бежать.
Григорий шагнул к дядюшке и твердо сказал:
— Вон Алешка отрубил собаке хвост. Вишь как стриганул со двора!..
С трудом открыв рот, Володька перебил его:
— Мы… я отрубил Собику хвост. Алеша сказал, что он злой будет…
Володька не успел договорить — дядюшка с силой ударил его по голове арапником, на конце которого было большое железное кольцо. В глазах у Володи запрыгали огоньки, после второго удара он упал, обливаясь кровью.
Дядюшка, озверев, продолжал избивать мальчика. Кровь хлынула у Володьки из носа, а тот все бил и приговаривал: «Ух ты, крамольный сын, на мой дом позор наносить! Да как ты смел собаку со двора сживать? В смерть убью, аспида!»
Тетушка и Гриша бросились отнимать Володьку. Сбежавшиеся со всех сторон соседи с трудом оттащили дядюшку. А мать Алеши поспешила за лекарем.
Володьку положили на лавку, вынесенную из дому; он лежал бледный, весь в крови, без признаков жизни.
Пришел фельдшер — старый солдат Максимыч, с седыми косматыми волосами, выбивающимися из-под солдатской фуражки с изломанным козырьком. Осмотрел раны на голове. Мальчика забинтовали разодранной белой рубахой.
— Да, плох мальчонка, чуть тепленький. Будет ли жив… Эх, Павлыч, Павлыч! Креста на тебе нет. Своих детей бог не дал, так чужих горемык в гроб загоняешь. Вот уже второго. Кто его знает, отчего первый-то успокоился…
Еще что-то хотел сказать лекарь, но в это время во двор вошел урядник и начальствующим тоном крикнул:
— Что народу много набралось во дворе! Вот невидаль!
Указав на неподвижно лежащего на лавке Володьку, он деловито обратился к лекарю:
— Мертвенький?
— Да тепленький вроде.
Урядник строго прикрикнул:
— Отвечай толком: мертвый — так буду составлять одного сорта протокол, а если жив — так иного.
— Ты, Прохор Петрович, у Марченки спроси, как он дитя казнил — насмерть или наполовину, — сказал кто-то из толпы.
Лекарь, не обращая больше внимания на урядника, обратился к тетушке, хлопотавшей около Володьки:
— Мальчонке теперь покой нужен… Может быть, и выживет.
Холодный компресс к голове подействовал. Володька очнулся, тяжело вздохнул и застонал.
— Выйти всем со двора! — скомандовал урядник станичникам и обратился к Марченко, хитро прищурившись: — Что, Александр Павлович, протокольчик придется составить за избиение! От штрафика не отделаешься.
Заметив испуг на лице протрезвившегося дядюшки, урядник вдруг принял важный вид и, наступая, продолжал нарочито строгим голосом:
— Денежки сейчас платить надо, а ежели умрет мальчонка, тогда другой разговор будет.
Дядюшка часто заморгал глазами, заулыбался угодливо, потом подхватил урядника под руку и повел его в дом.
В это время лекарь Максимыч, тетушка Луша и Гриша переносили Володьку на приготовленную постель в сарае, на старой тачанке.
Его укутали в одеяло, покрыли какой-то одежонкой. У Володьки начался озноб. Максимыч обратился к тетушке:
— Ты уж, Лукерья Васильевна, и мне тут лежанку сваргань. Я мальчонку не оставлю, бог даст на ноги поставим.
Гриша тоже не собирался покидать друга.
— Дяденька Максимыч, — сказал он лекарю, — и я останусь: помогать буду, куда сбегать пошлете, и подежурю. — И для пущей убедительности добавил: — Я, дяденька, монастырский, меня никто искать не будет.
— Ну что ж, коли монастырский, оставайся, помощником будешь. Может, вдвоем-то не дадим умереть мальчонке.
Ночью у Володьки был сильный жар, он бредил и в сознание не приходил.
Максимыч и Гриша всю ночь не спали, дежурили, прикладывали примочки на раны. Утром у Володьки изо рта и носа снова пошла кровь. Гриша, увидев это, заплакал. Максимыч успокаивал его:
— Не реви! Выйдет из него дурная-то кровь, может ему и полегчает. К лучшему это.
Четыре дня Володька не приходил в сознание, все время бредил, стонал. Временами он затихал, и тогда казалось, что он уже не дышит. Гриша плакал, а Максимыч уговаривал:
— Не бойся, поставим на ноги твоего дружка. На то мы и казаки.
На пятый день Володька открыл глаза, долго смотрел на потолок сарая, как будто вспоминая, где он и что с ним случилось.