Еще виски. Больше не могу. Рвотные позывы. Хочу сделать шаг и вытошнить все содержимое желудка в эти огромные оттопыренные скотские карманы, поднимаюсь, падаю на пол и засыпаю.
Просыпаюсь на следующее утро и вижу, что Лотте несет мне завтрак на подносе. Не говоря ни слова, она ставит поднос рядом со мной на пол.
В течение двух недель мы практически не разговаривали, обходясь короткими сухими фразами. «Не забудь заплатить за электричество». «На кухне перегорела лампочка». «Звонил твой брат. У него все в порядке». «Передай, пожалуйста, соль». «Я положила чистые носки в ящик комода».
Уходя утром на работу, я вешал плащ на первый крючок. Возвращаясь вечером домой, я обнаруживал, что она перевесила его на четыре крючка дальше. Каждый день на протяжении двух недель.
Зато наша рекламная кампания, продвигающая шоколадных квакушек, достигла значительных успехов. Я сочинил несколько довольно удачных слоганов, например:
В начинке было немного коньяка, вернее бренди, поэтому у меня получились и такие строчки:
Но больше всего успехом пользовался такой слоган:
Рано или поздно нам пришлось бы, конечно, поговорить, но никто не делал первого шага. Я молчал, потому что, наверное, в глубине души боялся узнать всю правду. Она — наверное, потому что не хотела открывать всю правду. Или — у меня была слабая надежда — потому что была невиновна и ждала моих извинений.
Как-то вечером к нам пришла мать Лотте. Всем было неловко. Она сразу заметила, что между нами что-то не так, но тактично сделала вид, что все как обычно. Однако начала тараторить с натужным весельем, что совсем на нее не похоже. Это вогнало нас в полнейшие уныние, и в итоге мы сидели как воды в рот набрав, сверлили ее взглядами и думали только о том, чтобы она поскорее ушла. Наконец, сдавшись, она устало поднялась, устремила на нас полный какой-то безысходности взор и сказала:
— Ну ладно, мне, наверное, пора.
Теперь настала наша очередь играть комедию, не менее мучительно. Лотте спросила:
— Уже? Может, выпьешь чашку чая? Он еще не остыл.
А я сказал:
— Вы ведь только пришли, я совсем не успел рассказать о нашей рекламе шоколадных квакушек.
— Ничего, в другой раз. Я собираюсь в город в середине следующей недели, вот и позвоню вам накануне, узнаю, будете ли вы свободны.
Я проводил ее в коридор и помог надеть пальто. Увидев висящий бежевый плащ, она оживилась:
— Так ты все-таки носишь его?
Лотте тоже вышла в коридор, чтобы подать ей сумку и зонт, когда та наденет пальто. Мы оба застыли на месте.
— Что вы так на меня уставились? — спросила она испуганно. — Я что-то не так сказала?
— Этот плащ, — проговорил я, — вы знаете, чей он?
— Господи, ну конечно же, — ответила она, — это плащ моего брата Карло, вы же знаете, он умер прошлой весной.
— Но как он у нас-то оказался? — спросила Лотте.
— Вы что, действительно все забыли? Похоже, что да. Я принесла его как-то вечером. Мне ведь после Карло достались его вещи, и я подумала, не выбрасывать же этот плащ, такой хороший мужской плащ, его только почистить, но у вас были гости, целая толпа молодых людей, все танцевали.
— Боже, похоже, мы тогда отмечали середину лета! — воскликнула Лотте.
— Очень может быть. Ну и я не хотела мешать, только сказала, что повешу плащ здесь, а Торбен потом померит и решит, нравится ли он ему. Если нет, то можно отдать кому-нибудь другому, его ведь нужно только почистить, а потом я ушла, говорила уже, не хотела мешать, у вас еще и музыка была громкая, а я, вы знаете, люблю более приглушенную.
— У меня в голове начинает что-то проясняться, — проговорил я, — вы заходили сюда на минутку и что-то такое говорили про плащ, да, точно, но остальное… повеселились мы тогда на славу.
— Да, когда я заходила, у вас все уже было в разгаре, — улыбнулась теща. — Конечно, мне стоило заранее позвонить. Но ты, во всяком случае, теперь носишь его, верно?
— М-м — да — один раз я его надевал.
После ее ухода мы с Лотте некоторое время молча стояли, глядя друг на друга. Наконец, я собрался с силами и сказал:
— Извини, что я так себя вел.