В следующем селении, Мугуэй, или Май-Юй, мы застали большую перемену: все жилища уничтожены огнем, все банановые плантации вырублены, а на месте селения расположен громадный лагерь. Полагая, что тут стоит Угарруэ, мы выстрелили из ружья, чтобы подать сигнал, но никакого ответа не последовало, и мы направились к левому берегу в свой прежний лагерь, где на деревьях нашли пометку лейтенанта Стэрса: «31 июля 1887», сделанную им, очевидно, для майора Бартлота.
Придя в свой старый лагерь, мы увидели на берегу реки одну из женщин Угарруэ, только что убитую и обмытую; возле нее три кисти бананов, два горшка для приготовления пищи и челнок, вместимостью до пяти человек. Очевидно, тут были туземцы, которые собирались полакомиться, но, услыхав наш сигнальный выстрел, разбежались, оставив и свои съестные припасы.
Я послал несколько человек за реку посмотреть, что там творится, и они вскоре вернулись с известием, что Угарруэ, наверное, был тут не иначе как сегодня утром и отправился дальше, вниз по реке. Это мне было очень досадно, потому что я горел нетерпением узнать, не слыхал ли он чего о нашем арьергарде, а также хотел просить его не опустошать до такой степени страну, имея в виду другие караваны, идущие теми же местами; если же он будет продолжать свое дело разрушения, то все последующие путешественники будут серьезно страдать от этого.
10 августа я поручил старейшему из старшин, Решиду, с отрядом из тридцати пяти наиболее надежных людей идти нашей старой дорогой вдоль по берегу реки, а сам с челноками решился как можно скорее плыть близ берега реки до Осиных порогов, где, по всей вероятности, догоню Угарруэ и останусь с ним до тех пор, покуда подойдет Решид со своим отрядом.
В 6 часов 40 минут утра мы сели в челноки и к 11 часам, гребя из всех сил, подошли довольно близко к Осиным порогам. Но еще прежде чем услышали рев и бушевание реки, скачущей через острые скалы, преграждающие ее в этом месте, мы увидели на правом берегу громаднейший лагерь и вскоре заметили людей в белых одеждах, мелькавших между кустами. Подойдя на ружейный выстрел, мы подали сигналы, подняли флаг, и немедленно тяжелый залп из мушкетов доказал, что нас узнали. Несколько больших челноков отчалили от правого берега и пошли нам навстречу; люди из них окликнули нас на суахильском наречии.
После обмена приветствиями я спросил, что нового, и, к великой радости, впрочем, не без примеси огорчения, узнал, что гонцы, посланные нами за шесть месяцев перед тем, находятся в лагере Угарруэ. Они расстались с лейтенантом Стэрсом 16 марта и, выйдя из ставки Угарруэ, через 17 дней, т. е. 1 апреля, пришли к Осиным порогам, но тут потеряли четверых товарищей и, видя, что им ни за что не пройти вражеские полчища, вернулись назад; 26 апреля они пришли обратно в ставку и стали под защиту Угарруэ. Месяц спустя Угарруэ собрал своих людей, рассеянных по различным селениям, и вместе с нашими гонцами начал спускаться вниз по реке. Они прибыли к Осиным порогам 9 августа, пробыв в пути семьдесят шесть дней. Мы употребили столько же времени на переход сюда от Ньянцы, а от прежней ставки Угарруэ до Осиных порогов пришли на двадцать девятый день.
Мы стали лагерем на левом берегу в опустевшем селении Бандейя, а лагерь Угарруэ был расположен на правом берегу, в бывшей деревне Бандекайя. Угарруэ в сопровождении своих старшин и наших гонцов, оставшихся в живых, переплыл реку и явился к нам с визитом. Вот что поведал мне старший из гонцов посреди всеобщего молчания:
«Господин, когда ты вызывал охотников доставить от тебя письмо к майору, каждый из нас всей душой хотел сделать как можно лучше, зная, что большая награда и большой почет ожидают тех из нас, которые выполнят твое поручение. Мы сделали все, что могли, но поручение не исполнили. Стало быть, ни награды, ни почета нам не будет. Те, что ходили с тобою на Ньянцу и отыскали пашу и могут похвастаться, что сами видели его лицо, – те перед тобой больше заслужили. Но хотя нам не довелось отыскать майора, не удалось порадовать его сердце добрыми вестями, Бог знает, что это случилось не по нашей вине, а только потому, что на то была его воля.
Мы потеряли четверых товарищей, и один я только из всех не могу показать тебе ни одной раны. Двое из нас хотя и живы, но вряд ли выздоровеют, так отравлена их кровь; у иных по пяти ран от стрел, они могут тебе показать свои раны. Мы шли довольно благополучно до Ависиббы, но тут начались наши беды. В Энгуэддэ двоих ранили, у водопадов Панга тяжело ранены стрелами трое. От водопадов Панга до здешнего места мы только и делали, что воевали изо дня в день и каждую ночь; должно быть, дикари везде наперед знали, сколько нас, какие наши силы, потому что нападали и среди белого дня, и среди темной ночи, и непременно хотели истребить нас. Отчего они выказали перед нами такую отвагу, в то время как они же так трусили, когда мы шли с тобой, я того не знаю.