Может быть, они испытали свою силу на наших беглецах, которые покидали нас вчетвером или вшестером, и, раз отведав занзибарской крови, эти язычники захотели и с нами сделать то же. Как бы то ни было, когда мы дошли до той деревни, где ты теперь стоишь лагерем, из нас только одиннадцать человек были еще на что-нибудь годны: все остальные страдали от ран, а один был чуть жив. Но вскоре опять пришлось сражаться. Жители Бандейи соединились с жителями большого селения по ту сторону реки; они пришли в челноках, и их было столько, что вся река кипела от них и все кусты вокруг деревни были ими набиты. Мы бились с ними час, должно быть, многих убили; потом они отстали. Мы воспользовались их отлучкой, чтобы укрепиться, выбрали несколько хижин для ночлега и в них по возможности оградили себя от нападения.
Пришла ночь, и мы поставили караульных, как нас учили вы, лейтенант Стэрс и Угарруэ. Но мы так измучились, так устали, что часовые, должно быть, уснули; мы очнулись только тогда, когда дикари повалили зерибу, ворвались в лагерь и одного из товарищей прокололи копьем, он страшно вскрикнул, мы проснулись и вскочили. Схватив ружья, мы выстрелили, и шесть туземцев упали мертвыми к нашим ногам. Это на минуту задержало остальных; но я слышал, их старшина закричал: «Эти люди бежали от Була Матари, не оставим ни одного живым». И они полезли из кустов и с реки такими густыми толпами, что когда наши выстрелы на секунду осветили их, то и храбрейшим стало страшно.
Однако Лекки, который бывает всего веселее в минуту опасности, закричал нам: «Чего вы смотрите, эти люди пришли за мясом, ну и дайте им мяса, только не нашего, а их!» И все мы, здоровые и раненые, ухватили ружья и ну стрелять, точно на ученье. Не знаю, сколько мы их покончили, но когда у нас оставалось уже немного патронов, они разбежались и предоставили нам считать мертвецов. Двое из наших уже не ответили на наш призыв; третий, Джума, сын Нессибов, позвал меня, и когда я подошел, то увидел, что он истекает кровью. У него достало силы только сказать мне: «Иди назад, вот тебе мое последнее слово: иди назад. Не можете вы дойти до майора, ступайте к Угарруэ». Сказав это, он вздохнул еще раз и покатился мертвый.
Поутру мы похоронили своих. Мертвых противников внутри лагеря было шесть, да за зерибой девять; мы отрубили им головы, сложили в кучу и стали рассуждать, что теперь делать. Нас осталось семнадцать живых, но только четверо не раненых. Последние слова Джумы отдавались у нас в ушах, и мы решили возвратиться к Угарруэ. Но это легче было решить, нежели сделать; на каждом шагу встречала нас новая беда. Кто был уже ранен, того еще ранили, а кого до тех пор стрела миновала, также не спаслись; меня одного только Бог миловал, я один остался невредим. У нас челнок затонул, и мы потеряли пять ружей. У водопадов Панга убит наповал Измаили. Но к чему повторять сказанное? Через сорок три дня по уходе от Угарруэ мы вернулись к нему: нас оставалось всего 16 человек, из них 15 раненых. Пусть рубцы от этих ран доскажут остальное. Все мы в руках Божьих и в твоих. Делай с нами, что сочтешь справедливым. Я все сказал».
В числе тех, кто в первый раз слышал этот рассказ, не нашлось ни одной пары сухих глаз. Обильные слезы текли по многим лицам, со всех сторон слышались глубокие вздохи и выражения горячего сочувствия. Когда он кончил речь, я не успел еще высказать своего приговора, как люди бросились к нему, протягивая ему руки, и, плача, приговаривали: «Слава Богу! Слава Богу! Вы отлично сделали, вы показали, чего вы стоите, храбрые, честные люди!»
Так мы приветствовали пропавших гонцов, судьба которых не переставала тревожить нас с тех пор, как мы покинули форт Бодо. Они особенно неудачно выполнили свою обязанность, но едва ли их чествовали бы лучше, если бы они пришли с письмами от майора. История их трудов и страданий была передана красноречиво, а вид многих ран, полученных членами отборного отряда, еще усиливал впечатление. Угарруэ также был искренно тронут рассказом, возбудившим его живейшее сочувствие, и его добрым попечениям обязаны мы тем, что вскоре все раненые вылечились, за исключением двух, которые продолжали хиреть. Здесь уместно будет сказать, что через два месяца один из них окончательно поправился, а другой тихо угасал и, наконец, умер.