Я пришел домой и разыскал мать: она в хлеву доила корову.
— Что скажете, мама, — начал я, — как к Штрафеле относятся в городе?
Она даже не повернула головы и долго молчала и, только когда окончила дойку, видя, что я по-прежнему жду, ответила:
— А как можно относиться к бродяге? Сам видишь, всем у него голова полна, только на дело времени никогда не хватает.
В полдень мы собрались за обедом все, кроме Лизики и Штрафелы, даже мать села на свое прежнее, место во главе стола. Когда покончили с молитвой, она поглядела на мою перевязанную руку, но ничего не сказала. В молчании, как немые, съели мы суп, а когда Ма́рица поставила на стол салат и картошку с крошеной говядиной, я не утерпел:
— Мама, скажите все-таки, что вы думаете делать с хозяйством?
Мать продолжала есть, словно не слыхала моих слов, Марица исподлобья взглянула на меня, Ольга заерзала: у нее чесался язык, но она удержалась.
— Мама! — подал я опять голос, пока мы не кончили с обедом.
— Ух как ему приспичило! — взорвалась Ольга. — А кого ты охмуряешь?
— Где уж ему кого-нибудь охмурять! — вмешалась другая сестра, которая не влезала в разговор, если в нем участвовала Ольга. — Его самого охмуряют!
— Кто же? Уж не слыхала ль ты чего? — Ольга взглянула на Марицу, зачерпнула ложкой картофель и положила ложку на край тарелки, чтоб спросить еще раз, перед тем как съесть. — Кузнецовы, что ль? Или корчмаревы?
— Да любые. Может, и из Топлеков кто…
Они разговаривали так, будто меня вообще не было здесь, будто они одни сидели за столом и матери возле тоже не было.
— Где уж Топлечкам! — возразила Ольга и надула губы. — Они еще зеленые.
Ольга засмеялась, облизала ложку и, набив рот, выложила:
— Вот старая б его выучила…
— Девки! — не выдержала мать и запустила ложкой в Ольгу.
А та, словно этого ожидала, проворно пригнулась, и ложка ударилась в стену. Сестры умолкли, но, сдерживая смех, фыркали по очереди, то одна, то другая, пока мать не встала и не вышла — тогда-то они дали себе волю и так разошлись, что прямо валялись от хохота.
— А верно ведь, он такой сосунок! — съязвила Ольга, утирая передником выступившие на глазах слезы.
Я встал, они испугались и выскочили из-за стола.
Вот так обстояли дела у нас дома; меня охватывало отчаяние и порой становилось невмоготу: ведь они были девушки, постарше, чем Топлековы, но все равно, девушки, такие же, как Туника, и потому не смели быть такими. Я чувствовал, будто вся жизнь у меня изгажена, и с испугом думал о том, чему выучила бы меня старая Топлечка. После этого мне нельзя было начинать разговор с матерью о хозяйстве, о том, чтоб меня женили на Тунике и передали отцовский надел. Подчас я даже удивлялся, как такие ребячьи помыслы могли прийти мне в голову, — удивлялся, верно, но в душе у меня все переворачивалось.
После войны в деревне осталось мало мужчин; нас, тех, кто уцелел, просто разрывали на части, когда начинались полевые работы. Да и дома дел было по горло, ведь мы заново строились, однако я пользовался любой возможностью, чтобы улизнуть — от Штрафелы и Лизики, от того ада, который существовал в доме, от скандалов, которые могли разразиться в любую минуту. Я помогал корчмарю, но чаще бывал у Топлеков. Старик, который, собственно, и стариком-то не был — ему было всего-то за сорок, — уже не вставал и высыхал на глазах. «Чахотка его пожирает», — толковали вокруг. Он распластался на кровати в большой горнице, выложив костлявые пальцы поверх красного одеяла, и наблюдал за нами крупными желтоватыми глазами. Эти глаза его да еще длинная черная борода — все, что осталось от прежнего Топлека. Вот она, чахотка, думал я, залезая ложкой в горшок. Никому из сидевших за столом не хотелось говорить. Мы торопливо заканчивали обед, каждый крестился, поскорей хватался за шапку и выходил из комнаты.
— Зефа, Зефа! — чуть слышно звал он жену, приподнимаясь на костлявых локтях — казалось, у него в руках были палки.
Раза два я ездил к священнику, однажды меня послали за врачом. Я вез его в коляске корчмаря и именно в корчме, где доктор остановился промочить горло, узнал, что Топлеку недолго осталось жить, потому что он «обызвествился».
— Чахотка, да? — спросила корчмарка, поднося доктору чарку.