— Корове б постелили. Послед…
— Господи помилуй, а ведь верно!
Я пошел за соломой к гумну, а она, идя сзади, освещала мне дорогу.
— Не надо светить, — сказал я, выходя из хлева.
— Надо, — возразила она и подняла лампу к лицу, так что я ясно, совсем близко, увидел ее пухлые губы — когда-то, сейчас я не мог вспомнить когда, я их уже видел такими — и вдруг испугался, как бы она в самом деле не потушила лампу, но она лишь привернула фитиль.
— Пусть капельку светит!
Так эта лампа и осталась стоять посередине хлева, одиноко и брошенно, и очень мне мешала. А я ведь собирался сказать Топлечке, что не нужно уменьшать огня, но потом подумал, что это выглядело бы уж слишком притворством, и слова застряли у меня в горле. Я полез по лестнице и слышал и чувствовал всем телом, как она поднимается следом; она двигалась быстро, точно ее что-то подгоняло.
Я сделал несколько шагов по сеновалу — кругом стояла кромешная тьма, — нащупал солому, мягкую овсяную солому, которую искал, и начал разглаживать ее.
— Ох! — негромко воскликнула она с досадой и нетерпеливо позвала: — Южек! Да куда же ты подевался?
— Здесь я. — У меня перехватило дыхание, не было сил сдвинуться с места.
— Иди поближе! Страшно! — шепнула она, и мне показалось, будто она улыбается.
Я повернулся и сделал каких-нибудь полшага назад, опустив руки — они плетьми повисли вдоль тела — или сунув их в карманы, теперь не помню, и тут почувствовал прикосновение ее пальцев, которые искали меня, они кинулись ощупывать мою грудь, полезли под мышки; и вдруг обе руки обхватили меня, жар ее груди передался мне, она прильнула ко мне всем своим телом, и я вновь ощутил запах водки, который теперь уже мне не мешал. Женщина — я чувствовал ее теперь целиком — слабо крикнула, но страха не было у нее в голосе, он звучал радостно, и повисла на мне. Мы покачнулись — ноги наши запутались — и повалились на сено.
— Ох! — опять вскрикнула она, и я невольно прикрыл рукой ее рот.
Губы ее были приоткрыты, зубы коснулись моих пальцев и вонзились в них. Мне стало нестерпимо больно, я испугался, а она, положив голову мне на грудь, задыхалась от смеха. Ей-богу, я в самом деле не знал, что делать.
— Ты сбесилась! — пробормотал я.
Внезапно ее смех оборвался, и она села. Мы сидели рядом некоторое время, и она что-то делала со своей одеждой. Потом успокоилась. Словно отрезвела и пришла в себя.
У меня было достаточно времени обо всем подумать. Я чувствовал близость ее тела, различал ее тяжелое дыхание и движения ее рук, разравнивавших рядом со мной солому. Потом наступила тишина и слышалось только, как коровы жевали внизу. Больше не раздавалось ни единого звука. Казалось, уснула сама ночь.
Я вслушивался в ночные звуки, но ничего не мог услышать и уже отдавал себе отчет в том, что произойдет.
— Они спят? — спросил я.
— Девчонки? Давно уж… — Она хотела что-то добавить, но остановилась, опять засмеялась и закончила: — Вместе со старым.
Так она сказала и, по всей вероятности, больше о муже не вспоминала. Глухо засмеявшись, она кинулась на меня и стала щекотать мне грудь, живот, ноги. Солома колола мне кожу, а я вспомнил воскресенье и ее тело, которое встречали мои руки, — и позволил ей делать с собой все что угодно… Она торопилась, спешила, словно слишком долго ждала и больше не имела сил ждать… Если б только она смеялась потише! И лампа, зачем она оставила ее внизу?
Не помню всего, но вот так это произошло, вот так началось. Вспоминаю лишь ее жаркие, обжигающие слова: «Ты думаешь, я не видела, как ты пожирал меня своим взглядом, когда я расчесывалась? Ох ты, бычок!» Помню ее судорожный смех и кофту, которую она сама расстегнула, и как положила мою руку к себе на грудь… и как вздрогнула эта рука, коснувшись ее тела. Я почти потерял сознание… А ведь нет же, нет! Я понимал, что я делаю, что делаем мы… Не помню уже всего. Кажется, я увидел в дверях белую, в рубахе и подштанниках, фигуру, когда мы возвращались обратно: Топлечка с лампой в руках, горевшей теперь во всю мочь, а я с охапкой соломы. Может, у меня отнялись тогда ноги в сарае. Или от страха мне привиделся Топлек? Или после случившегося тогда в памяти моей ожили иные события? Кое-что, однако, память моя сохранила. Мычание… и… краюхи хлеба больше не было в яслях, ее сжевал теленок; бутылка опрокинулась, и все вокруг воняло водкой…
…Казалось, той ночью Хедл рассказал мне все. Он повернулся на своем тюфяке спиной ко мне и умолк.
V