— О господи, разве я еще не пришла на Топлековину?
— Пришли, — ответил я.
Югла оглядела скотину.
— Значит, это Топлека скот. Смотри-ка ты. — Она удивленно замотала головой и, словно отгоняя какую-то тревогу, что лежала на душе, спросила: — А ты, ты сам-то не Топлеков будешь?
— Нет, — коротко ответил я.
— Да ниспошлет господь мир душе Топлека, теперь он предстал перед вечным судией. Ну да, у Топлека не было сыновей. Две дочки, да? Две девочки?
— Да.
— Я это знала, думается мне, знала. Детей-то я почти ужи не помню, да и молодого, покойника, значит, тоже едва припоминаю. Отца я его знавала — в колыбельке качала. Мать моя повитухой была, и так случилось, что мне его тоже понянчить довелось. Вот видишь, вот видишь, а теперь он умер, так рано, молодой, ушел на тот свет. А нелегко умирал, наверное, убогий — жену и детей, дочек, оставлял, а они-то все еще молодые, не легко это, да. Над домом этим судьба злая, бабка еще мне говорила, будто отец покойного не просто сей мир покинул — сам себя убил. Что было, не знаю верно, не помню, бабка мне сказывала… Что поделаешь, все мы люди, жалкие и убогие в сей юдоли печали, нету нам ниоткуда помощи, такова воля господа — рок, значит, над этим домом, а где рок вмешается, так просто не бывает. Говорят, такой дом лучше стороной огибать, а я все одно пришла, мне, старой, никакая беда не страшна, я уж наполовину на том свете живу.
Мне показалось, будто она засмеялась, и я невольно поднял на нее глаза. Тонкие, вытянутые в нитку губы, как сухие фиги, шевелились, хотя никаких звуков не было слышно, и глаза моргали шустро — словно вместе с языком только они и оставались живыми у этой старухи — и наблюдали за мной. Я не мог бы сказать, что она смеялась.
— Так, выходит, сам ты не Топлеков, выходит, родня им какая…
— Нет, я им никто.
— Значит, батрак? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказала она. — А чей ты?
— Соседский, Хедлов, — пробурчал я, обидевшись, что она назвала меня батраком, к этому я еще не привык, и добавил: — Я им по дому помогаю. Не батрак я.
— Да, нынче-то тяжело с батраками. Надо помогать друг другу, как можется и умеется.
Буркнув что-то, я отвернулся и закричал на коров, которые норовили вернуться домой, а мне туда не хотелось, здесь я чувствовал себя свободно. Я двинулся по склону, поворачивая скотину, следом тащилась старая Югла. И язык у нее работал без устали.
— Ох, тяжкая беда у них случилась. Старшей-то нелегко будет мужа найти, а и с дочками пока ничего не выйдет, молоды обе. Я вот и говорю, сказала уж, такой это дом, все беды на него сваливаются. Горемыка Топлек!..
Она балабонила, а я кинулся вдогонку за ушедшей в поле коровой. Повернул ее и остановился. По-прежнему долетал до меня голос Юглы, но слов я уже не различал. Я вздрогнул и вспомнил — бог ведает отчего — ведьм, которых в давние времена сжигали на Грмаде. «Эта бы сгорела без всяких дров», — рассудил я. И такая неприязнь к ней меня одолела, а почему — и сейчас сказать не сумею.
Солнце стояло высоко, а я все пас коров и не думал идти домой, как вдруг заметил своих сестер, Марицу и Ольгу, которые шли от Топлекова дома, — видно, возвращаясь от мессы, завернули по пути окропить покойника святой водой. Они прошли мимо, совсем близко, говорили они громко, и я все слышал.
— Теперь и наш дурень сможет себе какую-нибудь подобрать, — сказала Марица.
— Южек-то? — рассеянно спросила Ольга.
— Кто ж еще? Разве у нас еще есть кто?
Они переглянулись и прыснули в свои платки. Меня точно и не заметили.
— Ты думаешь из молодых кого? — продолжала Ольга.
— А зачем ему эти телочки? Старую пусть охмуряет. Я бы так поступила, будь я на его месте. Старая — бабенка что надо, вот уж точно стоялая кобыла.
— Что до меня, так пусть лезет на какую хочет, хоть на трех сразу, только б у нас землю не увели.
Они опять расхохотались — их счастье, что они уже порядком отошли. Впрочем, я и сам не знал, что меня удержало на них броситься. Я заставил себя сдержаться и услышал, как Ольга, на сей раз со злобой, сказала:
— Проклятая баба, видела, как она вырядилась! Хоть бы дождалась, пока старик остынет. Шею свою всем напоказ выставила, будто она и есть у нее одной.
Наверняка, они встретились с Топлечкой в церкви, и у меня перед глазами предстала картина: храм, утренняя месса, Топлечка, а мои сестры наперебой вытягивают шеи — черт его знает, отчего они ненавидели Топлечку? Чем она им не угодила?
Я пригнал скотину и, уже привязывая ее в хлеву, почувствовал, что в доме все накалилось. Женщины были не в себе, Топлечка ни с одной из дочерей слова не сказала, а Хана, которая оставалась еще на позднюю мессу и пришла около полудня, кричала, забыв о приличиях — как-никак в доме лежал покойник.