— Ты им помогал, да? Тебя покойный брат, господи помилуй его душу, просил, да? А что теперь ты думаешь делать, а? Ваш Штрафела, говорят, уйдет от вас, да? Бабам вашим, дома у вас, потребуется мужик в доме, ведь да? Придется тебе домой возвращаться, да? Да, Хедл?
В иной обстановке, не будь ссоры, и женских слез, и этого Рудла, который откуда-то вдруг появился и теперь все хотел по-своему перевернуть, в иной обстановке, не будь подобных вопросов и повелительного тона Рудла, я бы спокойно ответил, что я уйду, что мы с матерью обо всем уже договорились, и, наконец, я сказал бы, что уйду отсюда и из-за Штрафелы, — короче говоря, поступил бы так, как считал подходящим и сам Рудл, — Топлечка для меня теперь являла дело десятое. Однако после — я ощущал это все отчетливее, — после его расспросов наш разговор не мог состояться. Я крепче утверждался на своем стуле, в душе у меня росло какое-то упрямое чувство: ни за что на свете не двигаться с места, и, уж во всяком случае, сейчас. Я чувствовал на своем лице пристальный взгляд крестьянина, он не сводил с меня глаз, он ждал, что я скажу, кивну, соглашаясь с ним, и тогда осуществится то, что он замышлял; подняв глаза, я в дверях горницы увидел Тунику и позади нее головы дочерей Рудла.
Я протянул руку к кувшину и снова налил себе вина, но не успел осушить стакан и произнести слова, как колесо вновь повернулось — теперь его повернула Топлечка. Она встала — я никогда прежде не видел ее такой, не видел такого разъяренного и безумного ее взгляда, — вытянулась в струну, только живот у нее задрожал, и высказала все, что думала.
— Значит, так теперь? — начала она. — Погоди, дай я вам скажу, что я считаю. Ты думай себе что хочешь, можешь думать, будто я для того на свете и живу, чтоб мной помыкал всякий, как кому охота. Я знаю, вы меня чокнутой считаете, дурой — да я и в самом деле была такой, иначе б не позволила привести себя на эту проклятую гору, — но больше я дурой не буду. Поэтому теперь я буду жить так, как мне хочется, и дома у меня будут жить те, кто мне помогать станет по хозяйству. — Она говорила обо мне, меня облил холодный пот — теперь даже захоти, я не смог бы подняться со стула, слишком большая тяжесть на меня навалилась. — А кому такое не по душе, тому скатертью дорожка. — Она захлебнулась и закончила: — Я у вас не просила совета. — Это относилось к Рудлу и к его жене. — Не бойтесь, я сумею расхлебать то, что сама заварила.
И, высказав это, она через всю горницу прошла к печи и уселась возле нее, чтобы смотреть на всех нас. Сложила на груди руки и теперь — это было очевидно — ожидала, что родственники поймут ее как надо: ей нет нужды никуда уходить на ночь глядя, она у себя дома, может быть впервые с тех пор, как сюда пришла, она осознала это полностью. И родня, похоже, правильно ее поняла.
Однако на этом не кончилось, Зефа вдруг спросила:
— А что Гечевка? Во второй раз замуж не выйдет?
Воцарилось молчание, требовавшее ответа. Топлечка глядела на всех по очереди и ждала.
— Да, выйдет, — процедил сквозь зубы Рудл, — ради детей…
— А мне в могилу ложиться? Да?
И опять она переводила свой взгляд с одного на другого и ждала.
Первой не выдержала двоюродная сестра.
— Так, выходит, правда, — вскочила она, — мы не ошиблись! Вот ты какая, только ты можешь быть такой бесстыдной! Рудл, чего ты сидишь и ждешь? Пошли!
В чем заключалась правда и почему они не ошиблись — здесь было что-то свое, родственное, — этого она не сказала. В горницу разом вошли обе ее дочери, и она замолчала. Рудл встал, и вид у него был такой, словно Топлечка лишила его последней радости в жизни. Он не стал ни о чем спрашивать, схватил шляпу, выругался и сказал:
— И такое услышать под родной крышей… Мы еще потолкуем, Зефа! Спокойной ночи.
Топлечка ничего не ответила на это. Но зато где-то на улице закричала Хана. Она завопила, будто сошла с ума, умоляя тетку подождать ее, Хану, христа ради, потому что ей нечего делать дома и она пойдет с ними.
— Ух, и это наша мать! Вот чего нам, убогим сиротам, довелось дождаться…
Она вбежала в дом за Туникой, но та никуда не хотела уходить и только рыдала.
— Уходите, все уходите! — выгоняла нас Топлечка, сама не двигаясь с места.
Я выкатился из горницы; уже в сенях я услышал последние проклятия Ханы, поспешавшей за семейством Рудла, и вдруг почувствовал, что кто-то стоит у меня за спиной. Оглянувшись, я увидел Тунику.
— А ты нас не бросишь, Южек? — спросила она, вытирая глаза. — Пожалуйста, не уходи! Мне так страшно…
Она стояла передо мной, жалкая и беспомощная, какой я никогда не видел ее, и по сей день не могу сказать, что помешало мне обнять ее и прижать к себе. Тогда бы, наверное, все иначе обернулось. Но что-то помешало. Она дрожала, глаза ее тревожно блестели, и вся она была воплощенные страх и мольба. Или я боялся Топлечки, сидевшей в горнице у печи, или думал, что в такой день нехорошо ее трогать. И поэтому единственное, что я сделал, — это скорее простонал, нежели сказал: