Пожалуй, и по сей день в Югославии найдется не так уж много книг, в которых столь весомо и впечатляюще сочетались бы высокая мера литературного таланта с социальной зрелостью, с пристальным интересом к современности и стремлением художественно ее осмыслить, как в романе Ивана Потрча. Видимо, зоркость писателя и знание им жизни дали повод известному словенскому критику Антону Слодняку однажды заметить, что именно от Ивана Потрча можно ожидать крупного эпического произведения об эпохе социалистического строительства в Югославии.
Александр Романенко
Иван Потрч
В ДЕРЕВНЕ
Печали по сердцу плывут…
как тучи по ясному небу…
I
С самого начала должен я предупредить незнакомого читателя, которому вдруг попадет в руки эта книга, что никогда не написал бы ее, если б в остроге, где мне довелось побывать, не встретил бы деревенского парня родом из Штаерской и если б судьба этого парня, Хедла, как его звали, не потрясла меня до глубины души. Я никогда бы не написал этой книги, если б в тюремной канцелярии, где хранилась картотека и куда меня доставляли утром, чтобы вечером отправить обратно в камеру, у меня не оказалось столько золотого времени… и, наконец, если б мне не было так дьявольски тоскливо, а скверную привычку водить пером по бумаге, признаться, я уже давно приобрел.
Сперва из этого Хедла с трудом можно было вытянуть словечко, и мы готовы были поверить, что его погубили женщины: ведь мы только и знали о нем, что он придушил какую-то из них. Однако нескончаемо долгие воскресные дни сделали его помягче; несколько воскресений подряд он просидел на нарах, всегда в сторонке, только недоверчиво зыркал по камере, как посаженная в клетку лисица, и глаз его почти не было видно из-под рыжих бровей… Несколько воскресений он выл; тогда мы собирались ему врезать, колотили в дверь камеры и звали надзирателей, а потом вдруг в один прекрасный день он вместе с нами полез на решетку. Но если мы залезали на окно перемигнуться с девчонками из противоположного корпуса, а потом отмочить соленую шуточку, чтоб камера содрогнулась от хохота, то Хедл цеплялся за решетку молча, точно его сушиться на гвоздик подвесили.
Ловкий, как выдра, и тощий, как камыш, Кайч подскочил посмотреть, на что этот парень рот разинул: в окне напротив торчала грудастая опухшая арестантка — нет, ошибки быть не могло, — и он торжественно сообщил нам:
— Дора его привадила!
Все заржали, а парень спустился вниз, уселся на нарах и, помолчав, громко выругался:
— Проклятые бабы!
Так он облегчил душу; подобное еще случалось не однажды, но выть он перестал. Это было счастье для нас, да и для него тоже, потому что, не прекрати он свои вопли, ему б так досталось, что он сам себя бы не узнал. Теперь зато камера по его «проклятым бабам» убедилась, что именно женщины его погубили; в течение нескольких дней это доставляло нам развлечение, потом надоело, и постепенно Хедл перестал для нас существовать.
Наступило еще одно воскресенье, долгое и нудное, как месса на великую пятницу, и Хедл вдруг снова завыл. Не мешкая, мы окатили его водой и отделали на совесть. Он лежал неподвижно, глядя затравленным зверьком, но выть больше не выл. Проснувшись ночью и увидев, что он лежит, уставившись в потолок широко открытыми глазами, — мы спали рядом на нарах — я принялся убеждать его бросить эти свои штучки. Я пожалел его, не знаю почему, и сказал, что этот вой и вечные думы сломят его и вконец погубят — зароют его в сырую землю, и не сможет он больше с женщинами в игры играть.
Он довольно терпеливо слушал, а потом вдруг сквозь слезы выпалил одну за другой несколько фраз: