— Штрафела, эге, Штрафела, — доносилось отовсюду, но пока все оставалось спокойно: и сзади, на веранде, и в сенях, где было посвободнее, ничего не переменилось. И тут какая-то тетка, не могу сказать, кто точно, визгливым и рыдающим, полным обиды и лютого гнева голосом выкрикнула:
— Да ведь Штрафела — строитель!
Словно этой тетке все было безразлично — будь что будет.
Теперь люди уже не только загомонили, теперь — я встал на цыпочки — в корчме зашевелились. Потом вновь все стихло, правда тишину нарушали отдельные выкрики, все больше о Штрафеле, о его строительстве, о его комиссарствовании — люди еще называли его комиссаром. Страха перед ним уже не испытывали.
— Он вам мастерком станет гвозди забивать…
— Где ему забивать… он штукатурить будет…
— Камыш он штукатурить будет, ха-ха-ха, — засмеялся кто-то.
Однако другим было не до смеха.
— А разве не говорили, что землю должны получать те, кто сам ее обрабатывает?
— А он что ж, еще не накомиссарил?
— О господи Иисусе, — раздался женский голос. — Или Хедлов он уже не довел до беды? Нам проповеди о коммунизме произносил, а теперь первым у нас землю проглотить захотел.
Вот как отзывались люди о Штрафеле; нехорошо было то, что-он сразу не ответил, а куда хуже, что после всего продолжал на что-то надеяться. Но Штрафела оставался Штрафелой, и не было ему спасения. Жизнь должна была трахнуть его по башке. Однако и промолчать он не мог: слишком сильно его зацепили.
— Я, товарищи, — начал он по своему обычаю. Мне было видно, как он встал, взъерошенный, со своего места — он сидел перед самым столом, в первом ряду, — и еще раз повторил: — Я, товарищи, если и строитель, то кому до этого дело! А что касается монастырских виноградников, то получу я их или нет, это мое дело, Штрафелы, значит, дело партизанское. Кто боролся на Гомиле? Гомиляне или Штрафела?
Люди поначалу, когда он заговорил, заворчали, но речь его становилась все более и более желчной, каждую свою мысль он высказывал основательно и четко, пена выступала у него на губах, и он словно исходил злобой. Он уже не владел собой, слишком многое услышал. Ничуть, видно, не пошло ему впрок то, что летом лишили его слова, и с такого вот собрания он должен был убраться. На сей раз речь шла уже не о выступлении или авторитете, дело шло о виноградниках — и тут Штрафела ухватился за свое партизанствование.
— Вы, гомиляне, упрекаете меня за виноградники? Вы… вы… вы, — он не мог подобрать подходящее слово, — вы, которые по домам зады грели, когда Штрафела за вас дрался? Вы… вы…
Однако кончить он не успел — кто-то из женщин выкрикнул:
— А ты свой у Хедловок отогревал!
Другой этого показалось явно недостаточно, и, пока Штрафела приходил в себя, она поторопилась добавить:
— Если б только у них!
— Вот я и говорю, пусть убирается, откуда пришел. Жили мы, гомиляне, без него, без него и проживем. Не знаю, куда эти Хедловки глядели?
Штрафела оборвал свои «вы, вы, вы» и попытался было пару раз попробовать «я, товарищи», но его со всех сторон так одолевали, что он сбивался с воплей «вы, вы, вы» на «я, товарищи». Напряжение, сковавшее было всех в корчме, теперь прошло, стало веселее и оживленнее, и люди — от стола, перед которым вертелся Штрафела, до самой веранды, — не таясь, в голос хохотали. А тут от двери, что ближе к печи, раздался голос Муркеца:
Он запел, в корчме на миг воцарилась тишина, Муркец перевел дыхание и залился еще пуще:
Окончить песню ему не удалось. Этому поспособствовал безземельный Пихлар, который громко, отчетливо произнося каждое слово, сказал, вовсе не обращая внимания на Муркеца:
— Ты, товарищ Штрафела, что касается виноградника, умойся! Довольно мы тебя боялись…
Очевидно было, что такого Штрафела уже не вынесет, особенно насмешек из-за виноградника, но пуще прочего его беспокоило, что Гомила теперь его не боялась и бояться впредь не собирается. И не столько эти бабские наскоки сразили его, сколько слова Пихлара. Я видел, что он, красный, как индюк, даже подпрыгнул на месте, точно его ударило током, поднял кулак, будто хотел пригрозить Пихлару, и, казалось, уже нашел нужное слово.
— Вы, трусы, — закричал он, — вы не будете меня больше бояться? И это болтаешь ты, ты, Пихлар, ты гитлеровский прихвостень? Ну погоди у меня! Вы все у меня скоро увидите…