Он задохнулся, потом что-то опять закричал срывающимся голосом. И то, что мир должен был увидеть, он увидел — в руке у Штрафелы блеснул пистолет, и раздалось два выстрела, пули вонзились в потолок.
В корчме наступила тьма, женщины жутко заголосили, а меня — я стоял возле самой двери и собрался было протолкнуться внутрь — толпа отмела, отбросила так, что я сперва запутался в бесконечных женских юбках, а потом осел где-то в углу — все рвались наружу с воплями и визгом.
Когда первый испуг миновал и я все-таки проник в корчму, то увидел, что мужики кого-то от души волтузят. У двоих или троих в руках были фонарики, корчмарь с бранью чиркал спичками и никак не мог зажечь керосиновую лампу, у него тряслись руки, и от этого он ругался еще пуще. А лежавший на полу человек, растерзанный, волосатый, с кровавой пеной на губах, был Штрафелой. Он лягался, и, если попадал в кого-нибудь, тут же получал ответный удар — державшие его люди не оставались в долгу. Не знаю почему, я вдруг испугался, как бы кто не выхватил нож, однако ничего похожего не случилось, только сын Плоя Палек размахивал пистолетом и яростно — ему тоже досталось — выкрикивал:
— Погоди, Штрафела, это тебе дорого обойдется! Так, Штрафела, мы не договаривались! Так партизаны не поступают!
Я отвернулся — какое мне до всего этого дело, да и с судами неохота было вязаться! — готовый скрыться прежде, чем Плой своими неловкими трясущимися пальцами зажжет лампу и меня заметят. Я уже выскочил на веранду, когда появилась Лизика — из дома, наверное, прибежала; она замахала руками у меня перед глазами и закричала:
— Господи, Южек, где ты? Помоги, убьют мне его! Южек, помоги! Господом богом молю!
Я остановился — и если быть откровенным, то должен сказать, страх сестры за Штрафелу передался и мне, по крайней мере в первый момент, мне ее стало жаль. Но придумать я ничего не мог. Поэтому я столбом стоял перед ней, а она вопила и тянула за рукава, ломала пальцы, пытаясь затащить меня в корчму, а там Штрафеле не давали подняться с полу, пинали его ногами. Лизика закрывала глаза ладонями, она вообще боялась смотреть на драку и опасалась увидеть самое худшее, то, что могло произойти со Штрафелой. Мимо проходили люди, они возвращались обратно со двора и, не стесняясь, говорили все, что думали о Штрафеле и о Хедловках.
— Брось ты их, Южек!
— Пусть его удушат, аспида гнусного!
— Проклятые Хедловки, чего слюни распустили?
Так полагали и так рассуждали все женщины. Так думал и я. Сунув руки в карманы штанов, я словно не слышал воплей сестры, все острее ощущая, что сестра чужая мне — ее крики, она сама, а вместе с нею Штрафела — и люди правы в своих рассуждениях. И вышло так, что я стряхнул ее руку, когда она опять схватила меня за локоть, — оттолкнул от себя, не желая, впрочем, этого, и в свою очередь завопил:
— Да отпусти ты меня, мне что за дело! Прикончат его, и все тут!
Я собирался захохотать ей в лицо, однако у меня не хватило храбрости. Сестра мгновенно перестала рыдать, отскочила от меня и согнула пальцы, точно выпуская когти; я было испугался, что она бросится на меня и раздерет лицо, но она замерла, не убирая когтей от моих глаз.
— Скотина! — взвизгнула она, стремглав кинулась в корчму, а со двора уже доносились насмешливые возгласы.
Меня точно вымело с веранды. И хотя было темно, люди во дворе расступались передо мной. И вслед мне неслись слова одобрения. За овражком, когда я уже перешел дорогу, рядом со мной вдруг оказалась Топлечка.
— Ушел я, дерутся там… — пробормотал я, проходя мимо нее.
Однако она тоже повернула обратно и молча пошла за мной. Когда мы вышли в поле, она спросила:
— Чего она хотела от тебя, Лиза-то?
Мы далеко отошли, прежде чем я ответил:
— Чего? Чтоб я ей Штрафелу от беды спасал…
И засмеялся, словно сам себе не верил, что это возможно. Топлечка обрадовалась:
— Значит, он раз и навсегда исчезнет?
Но я промолчал. Она спрашивала то одно, то другое, пока не остановила перед самым домом, запыхавшись — она почти бежала за мной — и всхлипывая:
— Южек, подожди! А ты, что ты думаешь? Ты не уйдешь? Если Штрафелы не будет…
Я таращил на нее глаза, не понимая, чего она хочет.
— Домой, я имею в виду — на ваше хозяйство, я имею в виду, если Штрафела уйдет!
— Эх! — Я махнул рукой, точно мне не было больше дела ни до Штрафелы, ни до нашего хозяйства, однако на сердце у меня было тяжело — оттого, что я на глазах у всех отрекся от Лизики. Но помочь себе я ничем не мог, и какого черта она уцепилась за своего Штрафелу!