Чего она только не выкидывала!
А мы молчали, и стояла такая тишина, что можно было слушать звуки ночи, окружавшей дом.
— А что, вас здесь еще не загоняют? — вдруг спросила Хана.
Сперва ее никто не услышал, однако потом все посмотрели на нее — сперва Зефа, потом я и Туника.
— Ну да, в задруги, я хотела сказать.
Это была правда — то, о чем она сказала: кругом об этом чего только ни говорили! — но мы не знали, по какой причине Хана затеяла этот разговор. Поэтому мы молчали, а она осматривала нас каждого по очереди и делала вид, будто ждет ответа. Мы с Туникой повернули головы к Зефе, и той ничего не оставалось, как ответить.
— Загоняют? — переспросила она и сама себе ответила: — Да, загоняют.
Однако Хана этим не удовлетворилась, она не сводила с матери глаз, и та вынуждена была продолжить:
— А и кому охота по своей воле идти в задругу? Я и не подумаю, да!
Таким образом, Топлечка намеревалась закончить разговор и у себя в доме положить конец всякой болтовне о задругах. Хотя то, чем полнились умы, сейчас можно было ухватить руками. Неужто Хана вернулась в родной дом потому, что кто-то убедил ее вступить в задругу? Она была достаточно упряма, дьявольски упряма, и на все способна. Поэтому меня обрадовала твердая решимость Топлечки возражать ей, если та упрется и станет уговаривать. Хана и в самом деле начала именно так.
— Дядя говорит, что он вступит. — Она гнула свое, а мы молча жевали и переглядывались между собой. — В задругу — — Хана пояснила, будто мы не знали, о чем она стрекочет.
Теперь уж Топлечке приходилось отвечать, и она ответила:
— Пусть твой дядя хоть на голову встанет, мне что за дело. — И, проглотив кусок, отрубила: — Мы здесь живем, как знаем и умеем, а они там, как знают и умеют. У меня нужды нет в подсказках Рудла, да и сестры тоже.
Это означало, что Хане со своим дядей надо прикусить язычок. Однако та молчать не пожелала и, засмеявшись, сообщила, что именно думает дядя:
— Ну да, дядя говорит, что вступит только ради того, чтоб избавиться от забот по хозяйству. Почему другим их на себя не принять? Разве не так?
И она засмеялась громко и весело, хотела, чтобы вся эта затея с задругами нам тоже показалась забавной. Однако ее слова, ее смех не вызвали отклика ни у кого из сидевших за столом.
— А тетенька говорит, — опять начала Хана, — будто на Топлековине все созрело для задруги. Так-то.
Зефа не отвечала, мы знали, что созревает на Топлековине.
Мы кончали с первым блюдом — Топлечка встала и вышла в кухню. Вернулась она с сушеными фруктами, и горшок с ними держала перед животом, как бы его прикрывая. До сих пор она так не делала. «Созревает, созревает…» — стучало у меня в мозгу, когда взгляд попадал на живот Топлечки. И я осознавал, что с радостью бы утопил Хану в ложке воды — так она стала мне ненавистна; завела она этот разговор за столом, и теперь фрукты мы жевали, точно стружки. А Хана разошлась пуще, ей хотелось высказать все, что вертелось на кончике языка.
— А знаете, — не снижая голоса, заверещала она, — у Веловлешковой Древенщицы тоже ребенок родился. Господи, подумать только, такая баба старая! Чего ж она раньше-то не спохватилась.
Древенщицу мы знали — знали, как знал и весь приход, сколько она с мужем обегала докторов. В конце концов женщину отправили на какой-то курорт, а теперь весь приход скалил зубы: дескать, по новым временам и курорт помогает там, где от мужа толку нету. Люди всячески потешались — но у нас этой темы не касались, и Хане бы не следовало. Но она-то знала, что она мелет. И когда опять завела: «А Древенщица…» — Зефа встала и, опустив платок на глаза, точно пряча лицо, оттолкнула стул и вышла из горницы.
— Господи, Хана, ну что ты за человек? — вмешалась Туника.
— А что такое? Что я сказала такого? В чем дело? И что вы за люди?
И, вздохнув с притворным сочувствием, оглянулась на хлопнувшую дверь, потом посмотрела на нас, я не поднимал на нее глаза.
— Хватит! — ответила Туника и, опять стегнув ее взглядом, принялась за еду.
Мне хотелось выйти из-за стола, я предчувствовал, что наступит и мой черед, однако не мог двинуться с места, не находилось во мне сил видеть Топлечку, которая уже вышла из дому. Но прежде чем я успел до конца все обдумать, Хана заговорила на сей раз о нашем, Хедловом хозяйстве, о земле — она принималась за меня.