Разыскав в горшке грушу с черенком, она аккуратно объела ее, откинулась на спинку стула и принялась раскачиваться на задних ножках, вращая черенок груши между пальцами и глядя через стол — как раз на меня.
— А ваши, Южек, — она говорила покачиваясь, говорила спокойно, точно ровным счетом ничего не произошло, — а ваши, Южек, — (Опять этот Южек, никогда до сих пор она так часто не называла меня по имени!), — наверное, будут первыми там, — (это означало в задруге), — вас заставлять не придется!
Я мельком глянул на нее и коротко ответил:
— Конечно!
— Разве не Штрафела обещал, что вы будете там первыми?
Тут я не мог удержаться.
— Ясное дело, Штрафела!
— Вовсе не ясное. Он еще председателем будет. Сам увидишь, миленький мой Южек!
Кровь хлынула мне в голову, я вспыхнул и из-за этих ее басен и из-за «миленького Южека». Туника, я успел заметить краем глаза, исподлобья смотрела на сестру, но ей и дела до этого было мало, а я на сей раз ничего не ответил.
Хана продолжала покачиваться на стуле.
— Ей-богу, мне говорили, будто председателем поставят Штрафелу. А разве у вас ничего об этом не слыхать?
Мы ничего такого не слышали, но, даже если б и слышали, отвечать на эту чушь я не собирался. Однако у Ханы было что-то на уме.
— Тебе ведь, Южек, так ли эдак ли — все одно в отношении землицы-то?
Тут я невольно посмотрел на нее, словно пытаясь прочитать ее мысли, но она и сама ими поделилась.
— У вас ведь все Марица возьмет, а ты и без того уже сам себе голова.
Я опять посмотрел на нее, да и Туника кинула взгляд.
— Голова, миленький Южек, голова! Говорят — неужто правда? — будто ты Плоевых обхаживаешь. Да, Южек, все всем про всех известно в нашем приходе. Что ты на меня смотришь?
Я только рот разинул, как это у нее все гладко выходит, так бы пронзил ее взглядом насквозь, если б мог.
— Хана! Да ты что? — удивился я.
— А что, разве не хороши? Плоевки-то? Такие шикарные девочки…
Меня так и подбросило. Мы не сводили взгляда друг с друга. И тут она улыбнулась.
— А ты бы спутался, если б у тебя не запуталось?
Она захохотала и опять стала раскачиваться. Я пожелал про себя ей перевернуться со стула, но она была ловкая. И все смеялась.
Я озирался по сторонам, ища шляпу, и как назло нигде ее не находил: так я и выскочил из горницы с непокрытой головой, как только сестры заспорили между собой.
— Хана! Господи, что ты творишь! — воскликнула Туника. Она встала, собираясь выйти из-за стола.
— Брось ты этого своего господа! Как будто он виноват в том, что нас благодать осенила.
Хана явно стремилась к ссоре.
— Какая благодать? Ханика?
— Какая? — Она словно изумилась: — Наверное, вы не станете мне говорить, будто то, что случилось с матерью, произошло по воле господа!
— Ханика! — донесся до меня крик Туники и ее слова, прерываемые рыданиями: — Такой мир был в доме, пока тебя не было. Если тебе дома не нравится, оставалась бы там, где жила.
— А вам бы этого хотелось, да? — спросила сквозь смех Хана и добавила: — Или он тебя тоже сбил с толку?
Плюнув на свою шляпу, я выскочил из дому. А вслед мне несся приглушенный смех, будто кто-то смеялся в передник. Я шел сперва вдоль забора, потом перебрался через овраг и оказался у леса, и только тогда в ушах у меня перестал звучать ее смех. Вечер был холодный, мглистый, насыщенный влагой, и меня всего трясло; однако больше, чем от холода, дрожал я от злобы: я ругался, чертыхался и сыпал проклятиями, а что делать — не знал. В одном я был твердо уверен — у Топлеков для меня теперь начнется ад. И еще одно обстоятельство смущало меня, тогда я еще этого не осознавал: мне было жалко Тунику. Почему Хана и в нее вцепилась, почему она ее обижает? Я был уверен, что она понимает, какую наносит сестре обиду, но ничего не мог сделать ни для Топлечки, ни для Туники; да и домой, к Хедлам, вот так, с бухты-барахты я не мог явиться. Я уселся на поваленных деревьях и начал обдирать с них кору. И занимался этим до тех пор, пока чуть успокоился и пока не увидел, что наверху в доме погас свет, — теперь мне можно было идти обратно.
Едва я вошел в сени, как распахнулась дверь в кухню и в ней встала Хана в ночной рубашке с высоко поднятой лампой в руке.
— Кто тут?
Стиснув зубы, я затворил за собой дверь и стремительно повернул в свою каморку. Но Хана оказалась проворнее меня.