— Отпусти меня!.. Туника ведь!.. Ты с ума сошла! — шипел я, отталкивая ее и чувствуя, что у меня обрывается дыхание.
Она ослабила объятия, разжала ноги — я почти лежал на ней — и спросила:
— Ух, ты и с ней спутался?
И словно окатила меня ледяной водой, я мгновенно отрезвел. Соскочив с воза, я подхватил свои корзинки и пустился вверх по склону, еле держась на заплетающихся ногах. Туника стояла на месте, поджидая меня. Я заметил, что она выглядывала меня в овраге, однако так никогда и не узнал, видела ли она, как мы сцепились с Ханой, — в тот день она словечка не проронила, ни на обратном пути, ни дома. А Хана, та полыхала, лицо у нее было пунцовым, но и она притихла, что редко бывало. Скорее всего, ей было безразлично, видела нас Туника или нет.
Я стал побаиваться ее, вспоминая, как она вдруг всем телом прижалась ко мне, и меня чаще одолевали мысли о том, как податливо она лежала под моими кулаками, каким влекущим был ее устремленный на меня взгляд, как она улыбалась. Да, ей было безразлично, даже если б подошла Туника! Сладостная дрожь, охватившая меня тогда, возникала снова и снова, и снова и снова я трепетал, полный страсти, подчинившей меня, когда я с ней боролся.
Кажется, Хана и сама испугалась. В доме воцарилось блаженное спокойствие, или по крайней мере так казалось, и очевидно было — я убеждался в этом тысячу раз на день, — что она меня избегала, проходила мимо, не замечая, прекратила свои насмешки и шуточки.
А Топлечка с каждым днем становилась все более неуклюжей, неповоротливой и дремливой. Она бродила по дому, по полям, присаживаясь где попало, но покоя не находила. Я чувствовал, как она искала меня, взгляд ее шел за мной, и она старалась задержаться рядом или посидеть, насколько это было возможно. Я не мог бы сказать, что ее влекло ко мне, вряд ли она узнала о Хане и о нашей схватке в лесу — Туника держалась тише воды, ниже травы и не стала б болтать, если и видела. На меня Топлечка навевала лень и дремоту — вся она: и ее певучий говор, и ее мозги.
Как-то села она на порожек погреба, широко расставив ноги, меня коробило от этого, и устремила на меня пристальный взгляд — я насаживал мотыги на ручки.
Из дома вышла Хана, заметила нас и остановилась, завязывая платок. Подошла ближе, нагнувшись, подняла мотыгу, взвесила ее на руке.
— Эта хороша? — спросила и, не дожидаясь ответа, повернулась и ушла в виноградник за домом.
И оттуда послышались удары по твердой земле, более частые, чем раньше, — ведь теперь там были двое, Туника и Хана. Мне не терпелось покончить со своим делом и присоединиться к ним.
— Эта вроде исправилась… — начала Топлечка.
Я промолчал, не зная, что она хочет этим сказать.
— Умаялась, — пояснила Зефа.
Я что-то пробурчал, тем и ограничился.
— Да ведь ничего и не было, да, не было. — Вздохнув, она медленно, будто у нее не оставалось в жизни никаких забот, зевнула и дополнила: — Ничего, кроме того, что ее научили. О господи, ай нет?
— Чему ж быть иному, научили… — Я должен был что-нибудь сказать.
Зефа опять молчала, глядела то на меня, то на мою работу.
— О господи, не могу я видеть, как ты топором рубишь! — вдруг запричитала она, прикрывая платком глаза. — О господи, себя не порань!
Я продолжал свое дело.
Она поднялась со стонами да вздохами, глянула куда-то поверх моей головы на ветки и опять громко вздохнула.
— Лучше всего было б, если б ее кто взял, — вдруг выпалила она.
Теперь я смотрел на нее. Словно чего-то испугался. Позже я много раз себя спрашивал, что заставило меня в тот момент оробеть. За землю испугался? Того, что Топлечка выдаст Хану замуж и переведет землю? Не знаю, но Зефе бросился в глаза мой испуг, и она принялась разъяснять свою мысль.
— Ей-то приданое мы бы как-нибудь сколотили, — сказала она.
Я только глядел на нее.
— Ну да, я думаю, у вас так же будет, когда Марица замуж выйдет, тебе тоже в деньгах долю выплатят. А у нас… — она запнулась, подбирая подходящее слово, — мы вдвоем Хане заплатим.
Только теперь до меня дошел смысл ее слов. Она предпочла бы отделаться от дочери и подумывала о том, что я женюсь на ней самой. Мне, однако, все эти ее околичности были чужды, они раздражали меня, как раздражала ее медлительная и тягучая речь.