Мне казалось, будто Топлечка дала покаянный обет вывести дом на верный путь. Поначалу мне это надоедало — еще и оттого, что Хана ни в чем не давала ей спуску и вовсю над ней потешалась, а потом, когда молитвам и песнопениям уже не стало видно конца, я ее только жалел.
По обыкновению Хана первой откладывала ложку и, трижды осенив себя быстрым и мелким крестом по одной линии от лица до груди, словно описывая три круга, стремительно поднималась из-за стола и выходила в кухню.
— Будем молиться, — спокойно произносила Топлечка.
Не останавливаясь, Хана как ни в чем не бывало громко бросала:
— Пусть тот и молится, кому велено!
— О господи, девица, — шмыгала носом Топлечка. — Да простит тебе господь!
На эти ее слова Хана смеялась уже из сеней, а потом из кухни доносился грохот и стук посуды.
Топлечка принималась вздыхать и заставляла Тунику идти за сестрой. Туника уходила, но, как водится, ничего не добивалась. А я сидел и не знал, как мне быть: не любил я эти Топлечкины молитвы, однако и той силой, что была у Ханы, — встать и уйти — я не обладал; я никогда не был набожным, как, например, наши бабки или тот же Мартин Фрас, славивший в церковных процессиях деву Марию, но, если люди молились, я не мог так просто встать и уйти. Поэтому я и оставался с Туникой и Топлечкой и твердил привычные слова, краснея от стыда. И всегда, стоило Топлечке начать молиться, я почти с уверенностью знал, что она молится о том, чтобы я на ней женился, а наблюдая за нею, я замечал, как она с каждым днем все более опухает от пьянства, и мне становилось страшно.
Конечно, я никогда всерьез не думал о том, за что мы молились: язык произносил слова, а в голове было иное. Теперь, впервые с тех пор, как я попал к Топлекам, задумался я о себе и обо всем, что происходило со мной и вокруг меня. Я стал думать о Топлечке и о Хане, о том, к какому все это придет концу, что будет с их землей, с Топлековиной. Я слушал мелодичный голосок Туники, и случалось, у меня начинало щипать глаза. Я ломал голову в поисках ответа — зачем, зачем я живу при этих женщинах, все чаще и чаще мне вспоминались слова Муршеца, который при любом удобном случае предупреждал: «Ты, парень, берегись старой!» — и совет Михорича: «Брось баб!» Меня трясло при таких воспоминаниях, а рядом была Хана, и я с ней терял рассудок, и мне становилось все безразлично, и только Тунику, я уж тебе говорил, было жалко. Тревожило меня и замужество Марицы — ведь тогда наша земля переходила к сестре, но не находилось у меня сил и решимости покончить с Топлечками.
Однажды, как раз посреди вечерних молений, закричал ребенок — девочка громко и натужно плакала. Топлечка не шевельнулась и продолжала читать молитву — в конце концов, не утерпев, поскольку ребенок не унимался, из кухни сперва донесся голос Ханы, а потом она сама вдруг ворвалась в горницу и мимо матери бросилась к ребенку.
Топлечка делала вид, будто ничего не видит и не слышит, — мы молились. Однако то, что Хана говорила, перепеленывая и баюкая ребенка, заставило Топлечку прервать молитву. Швырнув четки на стол, она ринулась в каморку. Она выхватила ребенка из рук у Ханы, и все завершилось слезами и воплями, слушать которые у нас с Туникой не было охоты; мы разошлись: я — к себе, Туника — сперва в кухню, а потом наверх. Я не мог видеть, как они вырывали малютку друг у друга из рук, ругаясь и понося при этом друг друга из-за земли и из-за меня.
В эту ночь, сидя у себя на постели, я вдруг почувствовал, как меня колотит дрожь: я начал раздеваться, а одежда вываливалась у меня из рук. Я затыкал себе уши, чтобы ничего не слышать — с той ночи я стал запираться.
А после другого подобного вечера, когда опять все окончилось воплями и всхлипываниями Зефы, я, должно быть, оставил свою дверь незапертой и посреди ночи, вздрогнув всем телом, проснулся, вернее, меня разбудил шепот. Кто-то меня называл по имени, гладил мои руки и лицо, ласкал — эх, это была, я узнал по голосу и по рукам, Топлечка.
Я привстал на постели.
— Южек, Южек, — шептала она, — я к тебе пришла, на немножко пришла…
Голос у нее дрожал, она была воплощением мольбы; меня точно ледяной водой окатило.