В этом безумном беге, гонимый единственным желанием добраться до жилья, увидеть живую душу — мне показалось, будто я убегаю от жутких ночных кошмаров, — высунув нос из воротника и напрягши зрение, я заметил огонек. Остановился и стал вглядываться в этот огонек, пока не сообразил, что нахожусь у избушки Затлара. Я не мог понять, как я здесь оказался — ведь избушка стояла в Лисичьяке, на противоположной опушке леса. И пока я соображал, повернуть ли мне обратно или вызвать кого-нибудь из дома, дверь отворилась и выглянула жена Затлара. Дверь она приоткрывала нерешительно, опасливо, точно боялась, что ее огреют по спине.
— Тина? — негромко и робко позвала она. — Тина? Господи, куда ты? Мне страшно…
— Это я, Затларица.
Женщина вздрогнула и умолкла! Потом, вытянув шею, спросила:
— Кто это?
— Я, Хедл! Южек…
— О господи, и в самом деле! — воскликнула она. — Господи, а ты разве не на свадьбе? Или с нашим что случилось? О господи, погоди, не рассказывай мне дурных новостей…
— С Затларом? — переспросил я. — Я его там не видел.
— О господи, значит, у Плоя загулял! Господи, господи!
Я прискрипел поближе, встал в полосе света, падавшей из двери, и женщина вдруг воскликнула:
— На кого ж ты похож, господи милостивый? В одном пиджаке? Ты же замерзнешь! Ступай в дом, ради бога!
И вот так — тоже на свою беду! — я вошел в дом и дрожал возле чуть теплой печи, прежде чем отогрелся. У стола, под лампой, сидела дочка Затлара и шила. Она была немая, поэтому я не поздоровался с ней. Затларица села за ножную машинку — она зарабатывала шитьем — и пустила ее. Я согревался и разглядывал горницу, обеих женщин и их шитье — оно грудами было разбросано по всей комнате; наконец взгляд остановился на немой девушке. Меня била дрожь, и трудно дышалось, но, чем больше смотрел я на ее занятия, на ее пальцы, вдевавшие нитку в иголку, тем скорее забывались мои собственные беды, и горькая судьба этой девочки-подростка стала волновать меня, как будто она была моим собственным ребенком. И непереносимая тоска сжала сердце, когда я подумал о Затларе, ее отце, жалком пьянчуге, который когда-то напоил малютку водкой, чтобы она не кричала, — и ребенок навеки умолк, навсегда остался немым.
— Ей сколько лет?
— Лет? — Женщина закончила шов и ответила: — В апреле пойдет тринадцатый годок.
— Вот беда-то, такая девочка пригожая! — искренне огорчился я.
— Господи помилуй!
Мы помолчали.
— А сколько ей было, когда это случилось? — Женщина посмотрела на меня. — Когда он ей водки дал?
— О господи, — она вскинулась, как будто только сейчас сообразила, в чем дело, — она ходить начинала, а потом, после этого-то, и отставать во всем стала… — Ей показалось, что она сказала мало, — Но теперь почти хорошо, вроде поправилась и выросла для своих-то лет… — И снова умолкла. — Только вот говорить не может…
Думая о судьбе девочки, я ушел, хотя хозяйка удерживала меня, хотела напоить чаем. И уже после полуночи пришел я к Топлекову дому.
Со свадебного пиршества по-прежнему доносилась музыка, но я больше не думал о свадьбе Марицы, я чувствовал себя обиженным всеми. И мне хотелось только одного — спать, утопить все во сне: свадьбу Марицы, Штрафелу, немую дочку Затлара и свою тоску.
В горнице горел свет. То ли Туника вернулась, то ли Зефа возилась с ребенком — девочка надрывалась в крике. Я толкнул дверь, она не отворялась, была заложена изнутри. Я подождал, открывать никто не торопился. Тогда я добрался к окну и стукнул в стекло. Оно замерзло, и сквозь него ничего не было видно.
Потом раздалось бормотанье, шла Зефа, в сенях зашлепали ее шаги — и дверь открылась.
Топлечка была в кофте и красной нижней юбке, и, когда я вошел, меня обдало запахом водки, точно я попал в корчму. Меня как обухом по голове хватило, и я почему-то подумал о своей девочке.
— Опять! Опять напилась! — начал я, и, наверное, говорил я грубо и жестоко, но по-другому я не мог.
Зефа бессмысленным взглядом смерила меня с ног до головы, повернулась и пошла в горницу, и я увидел ее тяжелые длинные косы, ниспадавшие по спине вниз, — те самые косы, что когда-то сводили меня с ума. Войдя в горницу и остановившись посредине, она обернулась ко мне и хриплым, пропитым голосом ответила: