ть! Она совершила все мыслимые и немыслимые ошибки, совершенно не готовая к тому, что должно было произойти, и самое ужасное, что, перебирая все произошедшее впоследствии, прекрасно это понимала. Винить кроме себя было некого. Привычка к компромиссам и толерантности сыграла с ней дурную шутку. Как же могла она, такая умная, заботливая и нежная мама, дать добро на свершившееся въяве безумие! Фактически ведь все развивалось по стереотипу - любой ребенок рано или поздно покидает родителя. Кроме совсем уж задавленных и никому не нужных. А ее любимый вовсе не был таким. На Алину Ольга почти не сердилась. Это была природа, стихия, в сущности, на ее месте могла оказаться любая другая женщина - раньше или позже. Она лишь удивилась, узнав, что они решили жить вместе. Это тоже не вписывалось в характер ситуации - бред становился слишком уж затяжным... Прошло чуть больше полугода дурацких терзаний, признаний себе в собственной глупости и редкостного профессионального напряжения: работе она теперь отдавалась вся, без остатка. Тяжело было приходить в дом, где никто не ждал, где никто не предлагал чашку чая. Но она старалась не задумываться над прошлым и резко ломала привычки. Это было трудно, но вскоре у нее стал даже появляться мужчина, благодарный ценитель женской красоты и хорошего вина, а кроме того, работавший в смежной с ней области медицины. С этого времени стало полегче, и хотя о браке речь не шла, ее вполне устраивали подобные отношения. А потом, как она и ожидала, ее ребенок вернулся в родительский дом. Униженный, выпотрошенный, полностью раздавленный произошедшим. Вот только мама не собиралась принимать его обратно. Если долго сидеть у реки, говорят китайцы... - Предательство есть предательство, - сказала она тогда, подражая то ли преподавателям в университете, жесткие интонации которых навсегда остались ярким пятном в ее памяти, то ли сильным и несгибаемым героиням сериалов. - Я могу понять причины, толкнувшие на него, как могу понять и следствия - в том числе твое возвращение. Но я не хочу и не могу прощать. Если бы ты не сделал последнего шага - не ушел из этого дома... Но ты сделал его, прекрасно понимая, на что идешь. Обратного пути нет. - Ну Леленька, - беспомощно сказал он. Она стиснула зубы и ровно ответила: - Нет. Он очень внимательно на нее посмотрел. - Как скажешь, - все-таки ее ребенок был в основном послушным и, правда, редко спорил с мамой. Почему теперь не было обратного чувства - она не ощущала себя его дочерью? Странно. Раньше они менялись ролями, и ни одна не была длительное время доминирующей... Теперь стало не так. - Ты пожалеешь, - печально предрек он. Она ничего не ответила. В тот вечер Ольга впервые в жизни купила бутылку водки для того, чтобы распить ее в одиночестве. У нее не было привычки к алкоголю, и она не любила пьяниц, но с непонятной болью в груди нужно было что-то делать и ни любимая музыка, ни работа по дому - привычные средства от депрессии - не помогали. Она открыла банку маринованных огурцов, нарезала хлеба (именно так делали в кино и у бабушки на кухне к празднику) и, зажмурясь, опрокинула первую стопку. Тут же закашлялась. Было ужасно горько и невкусно. Опустилась на стул. Она всегда почему-то думала, что пить нужно стоя, но кто же мог знать, что это окажется так отвратительно... Вторая стопка пошла уже легче. Потом она пила еще, плакала, и от этих пьяных, гадких слез становилось как-то проще и лучше, и жалеть себя было так приятно и сладко... Она чувствовала себя маленькой, несправедливо обиженной и, наверное, никогда еще не ненавидела взрослых так как сегодня. Затем она зачем-то звонила своему новому мужчине, пыталась жаловаться, но он не приехал. Это разозлило ее, потому что именно теперь ей отчего-то захотелось близости - с ним или с кем-то еще - по-животному резко, яростно, до боли, до искусанных в кровь губ и разодранной кожи. Это было так не похоже на нее, так чуждо ей, стеснительной и робкой в постели, но она не испугалась, напротив: все происходящее казалось почему-то естественным и правильным. Что-то страшное вдруг открылось в ней, чужое и темное, но представлялось оно почему-то настоящим, куда более настоящим, чем все, бывшее с ней прежде. Она не понимала, как у нее могли увести мужа, как какая-то другая женщина могла оказаться нужней и желанней ее, такой сильной... и такой страстной. В тридцать с лишним лет Ольга, кажется, впервые стала понимать, что такое настоящая страсть, и какое могущество дает она тому, кто балансирует на гребне стремительной ее волны. Это нужно было запомнить. Это нужно было обязательно не забыть до завтра, ведь такое открытие способно было все изменить. Все... Совершенно все... Завтрашним утром было плохо, но она умела терпеть и бороться с собой, и через некоторое время дурнота, не привычная к такому обращению, испугалась и отступила. Гадливо перебирая ощущения вчерашнего вечера, Леленька вспомнила и про страсть, и про странное преображение, когда в ней обнаружилось что-то незнакомое, но такое необходимое, и едва удержалась от того, чтоб не закричать. Зверь... Псина лохматая... Ей было и страшно, и как-то спокойно, все раздвоилось вокруг, и старые поступки, и вся старая жизнь представлялись теперь как бы с двух сторон - с прежней, леленькино-перепуганной и новой, преображавшей все до неузнаваемости... Зачем она прогнала его вчера? Что за дурацкое наказание, что за глупая гордость, ведь он был нужен ей, ей было плохо без него все это время, и тот, кто пил с ней вино и спал с ней на ее всегда свежих прохладных простынях, не мог заменить Ольге его ни в малейшей степени. Он не умел слушать, он не умел называть ее Леленькой и согревать ей чай, он был совершенно бесполезным и абсолютно неуместным. Просто поразительно, как она терпела его все это время, что он вообще делал в ее жизни - чужой и неприятный самец, случайно попавшийся на ее пути... Неужели нужно было опустится до животного состояния, чтобы понять такие простые, такие очевидные вещи? Если бы не вчерашний приступ жалости к себе и похоти, сколько бы еще потребовалось времени, чтобы понять это? Месяцы? Или, может быть, годы? С непривычно ясной головой и четкими и точными мыслями она принялась за уборку. Вечером она позовет домой того, кого едва не потеряла. И он придет - обязательно. Она сделает так, что он придет. Почему-то не было ни обидно, ни стыдно. Все это придуманное и наносное ушло, осталось только настоящее. В конце концов, придется научиться быть не только матерью, но и женой. Не так уж, наверно, и трудно все трудное, как о нем говорят. Ничего. Ничего.