Но вот выходит на сцену один из врачей членов Исполнительного Комитета и истерически выкрикивает свою речь, в которой доказывает, что существование отдельного офицерского союза рядом с Советом солдатских депутатов опасно для дела революции. Что здесь солдатам не позволяют говорить, и что вообще всё это -- опасная затея, против которой нужно бороться всеми способами.
-- Нельзя допустить, чтобы рядом с нашим Исполнительным Комитетом действовал какой-нибудь другой орган, Союз офицеров, врачей, чиновников и священников. Что это профессиональный союз, что ли? Но нет, какие общие профессиональные интересы могут иметь врачи и офицеры, священники и чиновники. Ясно, что союз устраивается для особых, специальных целей.
Ясно, что аудитория, падкая вообще на громкие выкрики, восприняла эти слова со всей свойственной наэлектризованной толпе энергией, и после грома аплодисментов, которыми покрыта была речь этого молодого неврастеника, раздались крики:
-- Товарищи, пойдём! Нам нечего здесь делать! Пусть они сами без нас делают своё тёмное дело!
И во многих ложах публика встала и собиралась уже демонстративно уходить.
Надо было спасать положение. Надо было восстановить необходимое равновесие, во избежание возможных эксцессов.
И я попросил слово.
Любопытство послушать ещё неведомого оратора, к тому же являющегося в настоящее время представителем революционной власти, а, следовательно, пользующегося известным в данное время авторитетом, остановило толпу, и все заняли свои места и успокоились.
Я бросил несколько слов об общих основах свободы союзов, собраний и слова, о необходимости уважать чужое мнение, раз оно искренне, как бы оно не расходилось с нашим, и в самых общих формах очертил нарушение этих элементарных прав таким демонстративно-враждебным отношением к организации, только что сложившейся и ещё не определившей ни своих путей, ни своих действий. Я старался быть понятным и кратким и так закончил своё слово:
-- Товарищи! Здесь говорили очень много о том, что настоящий офицерский союз работает тайно от солдат и потому опасен. Но я вижу здесь не только офицеров, но и солдат, и я уверен, что не только ничего от солдат не скрывают, но если товарищи-солдаты, присутствующие здесь, захотят взять слово, то им дадут и выслушают, как равный равного. Так зачем же оставлять собрание, зачем уходить? Нет, нужно остаться, выслушать и узнать, что здесь делается, нужно сказать и своё, солдатское слово на этом общем, публичном собрании. И я уверен, вы здесь останетесь и скажете своё слово. Вы не уйдёте.
Конечно, гром аплодисментов был ответом на мою скромную речь (Легко давались они в то светлое время), и все остались и приняли участие в дебатах.
Я взял на себя много, конечно, предложив и солдатам участвовать в дебатах: я на это не был никем уполномочен. Но надо было спасать положение, и, конечно, президиум немедленно же поддержал меня, и председатель предложил записываться и солдатам.
Начались дебаты.
Одним из ораторов был солдат, царско-сельской автомобильной роты, один из деятельных участников переворота в Петрограде, как он отрекомендовал себя. Он тоже взял демагогический тон и проводил резкую черту между офицерами и солдатами, относя первых к контрреволюционерам. Для вящей убедительности, он вспомнил давние годы, когда ему ещё в 1906 году, в начале его солдатской службы, пришлось выступать против крестьян и действовать по приказу офицеров против народа.
Ясное дело, что это вызвало взрыв негодования.
Мне пришлось ответить этому оратору краткой исторической справкой за минувшее столетие, начиная от декабристов и кончая последними днями, об участии офицеров в революционном движении и принесённых ими жертвах. Я занимался изучением этого вопроса и мне не трудно было по памяти назвать ряд имён офицеров, по периодам русской революции.
Желая же использовать выступление этого солдата для примирительных тонов, я задал ему такой вопрос.
-- Товарищ-автомобилист сказал, что он должен был ходить на усмирение крестьян. Я прошу его тут же сказать: стрелял ли он в своих братьев крестьян или не стрелял?
Несколько смущённый вышел он и, не отвечая прямо на вопрос, повёл речь о том, что солдат на службе оболванивают, что они делают то, что им прикажут, и от прямого ответа уклонился.
Но я не отступал.
-- Я прошу товарища сказать, стрелял ли он в крестьян или не стрелял? -- настаивал я на своём.
-- Что за вопрос? Зачем такие вопросы? Это провокация! -- раздались негодующие возгласы, и атмосфера накалялась.
-- Я попрошу товарища дать мне ответ и тогда я объясню, -- со всем возможным спокойствием заявил я.
Солдат-автомобилист вышел сконфуженный и, потупясь долу, едва внятно произнёс:
-- Да, я стрелял. Но, ведь, мне приказывали, -- прибавил он в оправдание.
Мне только то и было нужно.
Я взял слово и в горячей речи объяснил, что значит прожитое время.
-- Всего десять лет тому назад наш товарищ, по приказу начальства, сам стрелял в своих братьев-крестьян и рабочих, когда те выходили на защиту своих прав, и у него не хватало смелости отказаться и сказать: "делайте со мной, что хотите, а стрелять в своих обездоленных братьев я не буду". Всего десять лет тому назад он был покорным рабом, а вот теперь, мы видим его на верхах революции, и он с ружьём в руках выступил не против крестьян и рабочих, а на завоевание им свободы и прав, на завоевание земли и воли. Вот что сделали с ним эти десять лет. Так неужели же вы, товарищи, думаете, что эти десять лет угнетения и рабства прошли бесследно для всех кроме него? И ничего удивительного, что теперь в рядах борцов за свободу найдутся те, кто десять лет тому назад приказывал вам стрелять в народ. Будем верить людям и будем считать их хорошими, пока они не доказали противного. И, если вы сохраните эту веру до седых волос, как сохранил её я, лучше будет жить всем. Довольно взаимных подозрений. Будем жить и работать вместе, и тогда все будем стоять на защите свободы!
Я кончил. Атмосфера разредилась. Негодующих возгласов слышно не было, и собрание смогло перейти более спокойно к деловой работе.
По окончании этого собрания мы перешли в другой зал, где Исполнительным Комитетом были собраны все комитеты частей и представители войск, и вновь горячие споры, вновь потоки речей.
Слишком много речей. Но таков весь первый месяц революции.
Да и не только первый.
На следующий день Каледин дал мне автомобиль, и я отправился в Селетин: штаб 18 корпуса.
Чудное утро. Весенний воздух опьяняет. Солнце ещё не высоко и не жарко. Напротив, я очень доволен, что мои случайные знакомые в штабе армии снабдили меня тёплыми валеными сапогами. Без них было бы прохладно.
Покойно скользит автомобиль по хорошей шоссейной дороге, и хотя расстояние до Селетина и значительно, однако, в обеденную пору мы успеваем приехать к штабу корпуса. Тут, только пообедали, и двигаемся дальше, ближе к фронту, ближе к позициям.
Времени у меня было немного, и мне хотелось к вечеру добраться до штаба пехотной дивизии с тем, чтобы на следующий день объехать все полки.
А ехать не везде можно было на автомобиле. Через какой-нибудь десяток-два вёрст пришлось сменить автомобиль на простые дрожки и скверной, покрытой глубокой грязью, дорогой пробираться до желанного пункта.
Поздно вечером приехал я к штабу, где меня поджидали, так как о приезде было сообщено.
Обмен приветствиями. Скромный ужин и беседа до поздней ночи с новыми, случайными знакомыми, которые в эту пору сменялись у меня, как в калейдоскопе.
На следующее утро большое собрание на площади перед штабом дивизии.
Полк, стоящий в резерве, и полковые комитеты ближайших частей. Да ещё какие-то тыловые части фронта.
Много народу, народу окопного и фронтового. Я в первый раз на фронте, и чувство какой-то особенной радости, что привелось встретиться с теми, кто грудью своей защищает страну и свободу от натиска сильных, -- испытывал я от этой встречи.