И вот, австрийцами и германцами внесено предложение производить обмен через один из пунктов на фронте. Кроме того, австрийцами было внесено предложение об обмене всеми военнопленными, посидевшими более двух лет.
Оба эти вопроса не могли быть рассматриваемы на конференции, так как делегат русского военного министерства получил категорическое указание не допускать рассмотрения этого вопроса на конференции. Само собою разумеется, что и мне нельзя было обсуждать его.
Но тем не менее, я не считал для себя возможным промолчать и вынужден был выступить с следующим заявлением на одном из пленарных заседаний после того, как вопрос этот был вторично поднят представителем Австрии.
Я сказал:
-- На настоящей конференции я являюсь представителем российской революционной демократии, в лице Совета Крестьянских Депутатов, пославшей меня сюда, и как таковой имею единственный императивный мандат: сделать всё возможное для облегчения положения возможно широких масс военнопленных всех стран без исключения.
Считаю, что пленники, просидевшие в плену два и более лет, уже достаточно претерпели и надорваны настолько, чтобы их нельзя было считать вполне здоровыми, подлежат возвращению на родину. Этот акт дал бы возможность облегчённо вздохнуть многим миллионам населения всех воюющих стран и был бы актом необходимой гуманности по отношению к этим жертвам настоящей безумной и жестокой войны. И я охотно присоединился бы к предложению, внесённому Австро-Венгерской делегацией об обмене пленниками, взятыми в плен до 1 мая 1915 года. Но я не могу ни присоединиться к нему, ни поддержать, так как знаю, что мой товарищ по делегации, генерал Калишевский, имеет определённый мандат правительства не соглашаться ни на эту меру, ни на транспортировку пленных через фронт. А я принадлежу к тем группам революционной демократии, которые считают для себя обязательным оказывать всяческую поддержку Временному Революционному Правительству, стремящемуся к благу всех народов России, а вместе с тем и благу всех народов мира. И идти на конференции против взглядов и решений Временного Правительства я не нахожу ни возможным, ни допустимым. Вот почему я не могу принять участия в обсуждении настоящего вопроса теперь же, хотя я лично считаю эти меры полезными, не могу тем более, что я не зною мотивов, заставивших Временное Правительство, в лице Военного министерства, отнестись вполне отрицательно к самой мысли о возможности массового обмена и транспортировки через один из пунктов огромного боевого фронта.
Признавая лично эти меры полезными, я, по возвращении в Россию, постараюсь выяснить эти причины и приложу все усилия к тому, чтобы этот вопрос был пересмотрен Временным Правительством во всей его полноте и решён в том направлении, которое влечёт к наибольшему благу для наибольшего числа людей.
Но, считая полезным приступить к решению этого вопроса, я должен сказать, что таковое, по моему мнению, может состояться при соблюдении следующих условий. Во-первых, чтобы оно являлось не частичным соглашением России и Австро-Венгрии, но чтобы оно охватывало все воюющие страны обеих коалиций; во-вторых, чтобы это не было обменом пленных голова в голову, а чтобы все без исключения военнопленные, взятые до определённого срока и пробывшие в плену два и более года, были освобождены и возвращены возможно скорее на родину, и, наконец, чтобы все страны обязались не употреблять этих военнопленных не только на фронте, но и для обучения войсковых частей, и чтобы эти обязательства не только точно исполнялись, но и были поставлены под контроль нейтральных делегатов.
Только при соблюдении этих условий для меня, как представителя российской революционной демократии, может оказаться возможность принять все меры к тому, чтобы поднять этот вопрос во всей его широте перед Временным Правительством России. В противном случае, если союзники Австро-Венгрии не поддержат её предложения, и в этом пункте у них не произойдёт соглашения, и дело обмена военнопленных станет лишь делом частичного соглашения между Россией и Австро-Венгрией, я буду считать это дело слишком частным и не имеющим того огромного общественного значения, которое я ему придаю в сделанной мной постановке.
Мне не удалось выполнить принятого на себя обязательства.
На мою родину налетел вихрь таких событий, которые лишили её Временного Правительства, и некому стало утверждать наши постановления. Кажется, и тот Совет крестьянских депутатов, который меня делегировал, уже распущен, и здесь мне не к кому стало обратиться.
К тому же события на фронте приняли такой оборот, что, быть может, и сам вопрос отпадает.
Возможно, что мы накануне освобождения всех пленных, отправке их через весь фронт, а не через один из пунктов его.
Но теперь австро-венгерские пленные уйдут без всяких условий и смогут заполнить редевшие ряды на западном фронте...
К такому решению вопроса я присоединиться не могу.
Прежде, чем оставить Копенгаген, я позволю себе остановиться на одном вопросе, на одной детали жизни наших военнопленных.
Я помню то время, когда, несмотря на постоянные хлопоты и напоминания о необходимости облегчить положение наших пленных и перевезти хотя бы туберкулёзных в нейтральные страны для поправления их здоровья, -- подобно тому, как это сделали для своих французы и англичане, -- старое правительство, пользуясь заключениями департамента полиции, не решалось сделать этого, боясь пропаганды в нейтральных странах.
Но развернулись события на внутреннем фронте, влияние департамента полиции пало, и Временное Правительство молодой революционной России осуществило, наконец, то, о чём мечтали все те, кто хоть немного соприкасался с военнопленными и знал их тяжёлую жизнь. Оно пошло навстречу этой нужде; и если дело помощи военнопленным в лагерях со времени революции не подвинулось вперёд, а, пожалуй, даже стало слабее, то в отношении интернирования только революция помогла нашим пленникам: она сумела вырвать хоть часть наших пленников из германских и австрийских лагерей и поставить их в условия человеческого существования. Соседние страны, Дания и Норвегия, гостеприимно открыли свои двери и дали приют нашим страдальцам.
В одном из лагерей интернированных, близ маленького городка Хорсеред, мне пришлось встретиться с нашими пленными. Эти датчане приютили их и поддержали начавшие уже падать молодые силы.
То место, в котором я провёл целый день, ещё в начале этого года было поросшее густым лесом. Но как только был решён вопрос об интернировании в Дании русских военнопленных, застучал топор, зазвенела лопата, зашумела пила... И началась постройка, спешная, но солидная работа. И вот, в настоящее время, место это -- культурный уголок.
Десятки бараков, вновь построенных и вполне приспособленных для житья, снабжённых водопроводом, канализацией и электрическим освещением, большие залы, столовые, отлично оборудованные операционные, зубоврачебный кабинет и т. п. -- всё предоставлено в пользование невольных, но чрезвычайно довольных своим пребыванием здесь обитателей.
Бараки построены и всё оборудование, стоимостью до 5--6 миллионов крон, сделано датским правительством без всякого участия русского; эти бараки, весь городок, после войны предполагается, кажется, использовать на нужды благотворительности, для устройства детских приютов или для стариков и т. п.
Но это дело будущего. Пока же там живут наши военнопленные.
К ним мы поехали.
Нечего говорить о чудной прогулке. Датское военное ведомство предоставило нам автомобили, и мы прокатились по прекрасной дороге среди лесов и полей. Кстати, поездка в автомобиле в Дании в это время была мало кому доступная роскошь: бензина в стране мало, он отпускался по карточкам, и далеко не все, даже богатые, могли разрешать себе такое удовольствие.