Кирька задирал голову и прикидывал в уме, какой урожаище ягоды - черной, сладкой, терпкой - можно будет собрать здесь осенью.
- В-вот это сад!
У каждого свои воспоминания. Орлецкому пришла на память последняя институтская весна, роща на Красной Пахре. Вспомнились доверчивые серые глаза Аси и ее жаркие слова: «Ты теперь мой, ты не должен меня бросить…» Он уверял, что они не расстанутся никогда. А сам вскоре уехал. На ее письма, которые Ася посылала в адрес его родителей, так как он не сообщал ей своего, не ответил ни строчкой.
Ася, Ася! Как она была робка в начале их встреч. Но то ли цветущая черемуха, то ли вера в счастье переменили ее, сделав отчаянной, озорной. Вместе с Вадимом она пела бесшабашную песню:
Впервые за все время, только вот здесь, в диком ущелье, чувство вины перед Асей неприятно кольнуло Вадима. Но он тут же заглушил его, оправдывая себя тем, что и ему тогда опьянила кровь, вскружила голову белая черемуха…
Кыллахов, сняв шапку и заложив руки за спину, бродил, не поднимая седой головы, по черемуховой роще. Он даже не замечал, как Кирька снимал его на кинопленку.
- Что ты делаешь?! - заорал Вадим на паренька. Но он спохватился слишком поздно: пленка была целиком отснята. Вадим с яростью накинулся на Кирьку:
- Кретин! Думаешь, Ксенофонту нужны эти белые черемуховые веники?
Старик повернул удивленное лицо, в его узеньких глазах сверкнули молнии, но тут же угасли.
- Я, Однако, не просил Кирилла снимать,- сказал тихо Кыллахов, обиженный до глубины души.
Откуда Вадиму знать, что у человека с глубокими морщинами и седой, почти белой головой в эти минуты сладко сжималось сердце, как и в ту давнюю весну полвека назад, когда он, юный и робкий, повторял бесконечно дорогое имя, имя черноглазой Дайыс-Дарьюшки. Слова Вадима больнее стрелы ранили старика. Он сердито сплюнул и направился к лодке, бормоча по-якутски что-то в адрес Орлецкого.
Отобрав у Кирьки аппарат, Вадим подошел к Зое и недовольно сказал:
- Заставь дурака богу молиться, лоб расшибет…
Сжав кулак и пронзив Орлецкого косым взглядом, Кирька было собрался достойно ответить обидчику, но, тряхнув головой, круто повернул вслед за стариком.
- Пойдем побродим,- предложил Вадим Зое и закинул кинокамеру за спину. Зоя с усмешкой кивнула в сторону ручья. Там, с трудом держась на краю крутого берега, стояла Наташа и вглядывалась под белый свод черемушника.
- Рисуется!-произнес Орлецкий, подняв правую бровь и глядя через прищур редких золотистых ресниц.
- И тебя не трогает черемуха?- как-то обрадованно спросила Зоя.
- Нисколько. Все это сентименты.
- Значит, и ты урод? - сказала Зоя и пошла к лодке.
Вадим проводил Зою ошеломленным взглядом. «Что она сказала? Ну, уж это слишком!»
3
Отужинали рано, еще до заката солнца. Наташа уселась разбирать коллекцию, рисовать образцы. Сергей подсел к ней, чем очень обрадовал Наташу. Старик надел полудошку, перезарядил берданку, позвал пса и уехал в распадок. Кирька презрительно взглянул в сторону прогуливающихся по берегу Вадима и Зои, вооружился малопулькой, перекинул через плечо балалайку на веревочке и повел Арфу на пастбище.
Вернулась Зоя. Наташе совсем не нужно было, чтобы она так быстро возвращалась. А Зоя подошла к Сергею и мягко положила руку на его плечо. Он поднял глаза. Зоя взглядом позвала его: «Пошли».
Прислонясь к плечу Сергея, она прошла мимо Вадима, не удостоив его взглядом.
- Мы что, без Вадьки пойдем?-удивился Сергей. Он к таким прогулкам даже не привык. На прииске они бродили только втроем. Другие уверяют, что если любишь, обязательно ревнуешь. Сергею же не бередила душу ревность. Он неколебимо верил Зое. Часто отпускал ее и Вадима вдвоем на танцы. Или, приходя на танцплощадку, просиживал весь вечер на скамейке, не без гордости наблюдая, как вокруг Зои увиваются парни. Ну что же, пусть и другие радуются, глядя на ее красоту, а не только он!