Нам повезло – агонизирующее насекомое не докатилось до нас совсем немного, иначе нас бы просто размазало.
Когда тварь утихла, первым отмер Криспиан:
– Ты чем, мать твою, кинул?
– Кажется, чихательным порошком, – по голосу Таврина было понятно, что он сам обескуражен случившимся. Я глянула на друга. Наверное, он покраснел, вот только мы были настолько грязные, что даже выражения его лица было толком не разобрать.
Долина никогда. Вальдер Райно. Ирма.
Сегодня я работал, как вол. Ну или, как ослик, если быть уже до конца откровенным. Таскал на себе охапки хвороста, обливаясь потом не смотря на погоду.
Погода стояла осенняя, хотя в долине и не было резких изменений погоды, да и смены времён года, но некоторая волнообразность повышения и понижения температур, всё же, наблюдалась.
Было холодно и сыро, небо застилали тёмные тучи. По моим расчетам, прошло около двух третей оборота Яхве с тех пор, как мы с Лайрой пришли в долину.
Я не нашёл того, чего искал, зато нашел Лайру. Увидел её, такую трогательную и нежную, растопившую моё сердце. Решено – вернемся домой, дождусь рождения третьего наследника и дам Кларисе развод и хорошие отступные, а сам женюсь на девченке. Я хотел разбудить любовь в ней, но, кажется, разбудил в себе.
А еще некое упоительное успокоение в простой, незатейливой работе, и такой же простой жизни.
Под эти мысли я дотащил хворост до дома одинокой Ирмы, оставшейся жить в долине после гибели мужа.
У Ирмы была интересная внешность. Нет, она не была красавицей, кто-то бы даже счёл её уродливой, но было что-то необычное в её иномирной внешности, отличавшей её даже от разномастных жителей деревни. Даже черные, словно ночь Индир и Шанди не так выбивались из общей картины, как Ирма.
Когда я сгрудил хворост подле сарая, хозяйка дома как раз вышла на крыльцо и молча кивнула мне, приглашая в дом.
У Ирмы были прозрачные голубые глаза, на столько светлые, что сначала показались мне белыми. Сама она была очень высокой и худой, но не тоненькой и хрупкой, как Лайра, и не гибкой и сильной, как Ингунн, пришедшая из ледяного мира Ис, а какой то угловато-жилистой. Глядя на неё, мне на ум приходила старая рабочая лошадь, прости меня Богиня, или грубо вытесаная из белого мрамора статуя. Скуластое лицо Ирмы тоже было белым, а кожа молочно–прозрачной, что казалось под ней вода или молоко, или прозрачный светлый камень, а не живая плоть. Ирма была не молода, но сколько ей было, я судить не брался. Тридцать? Пятьдесят? Четыреста? Сколько живут в её мире?
Она молча указала мне на место за столом, поставила передо мной кашу, хлеб и молоко.
А моё любопытство пересилило всё остальное, и я решился:
– Ирма, могу ли я просить тебя рассказать мне что-то о твоём мире? Прости, если мой вопрос покажется тебе нескромным, но ты отличаешься от всех остальных, и, я готов поклясться, не только внешне.
– Давай я расскажу тебе не о моем мире, а о моем ушедшем муже? – женщина грустно улыбнулась, и села за стол.
Я немного удивился, но кивнул.
– Это было давно, очень давно, я потеряла счёт времени от начала тех событий. Видишь ли, люди нашего мира, мы сами называем себя элэрии, живут очень долго, если, конечно, не умирают от тяжёлой жизни. Мы очень выносливы, но наш мир по большей части – холодные бесплодные горы со скудной растительностью, да бесконечные пустыни. Лишь несколько островов, да часть побережья более пригодна для жизни, но эти места захватили воинственные кланы Серой девы и Белой матери, и не пускают туда чужаков, убивая всякого, кто посмеет приблизиться к их границам. Лишь иногда они подбирают детей, младенцев, оставляеиых на день весеннего равноденствия в условленном месте: на камне, на одной из их границ. Младенцы всегда только женского пола, их забирают жители клана в свои дома, растят, как своих дочерей, а затем выдают за сыновей клана, что бы разбавить кровь. Когда то, в незапамятные времена, когда вся наша земля была плодородной, существовали другие кланы, и был уговор по обмену кровью. Был ритуал обмена дочерьми. Кланы, населявшие горы и равнины, ставшие пустынями, исчезли, но традиция осталась. Поэтому отчаявшиеся матери, которым нечем кормить детей, или отцы, желающие им лучшей участи, оставляют своих детей на ритуальном месте. Беда в том, что порой детей оставляют больше, чем нужно кланам, и они забирают не всех девочек. Меня оставили на камне. И меня не забрали. Не знаю, почему: и в детстве и в юности я слыла красавицей, должно быть, такова моя звёзда. Я не знаю, кем были мои родители, и как они назвали меня, но меня забрала женщина, по имени Сона, которая пришла проверить, забрали ли её дочь, или она осталась на камне. Дочь Соны, Ула, так же как и я осталась на камне. Сона покормила обеих, и до рассвета следующего дня просидела у камня, ожидая, что за мной явятся мои родители. Когда никто не пришёл она забрала мою названную сестру и меня, и пошла в свою деревню.