Йорг был кузнецом, как и я. Но он жил в мире, где камни были живыми, а воздух звенел от неведомых мелодий. Наш мир не был добр к своим детям: в нём царил хаос. Не тот хаос, что пробуждает, а тот, что разрушает.
Небеса часто были покрыты пеплом от извергающийся вулканов, реки могли потечь вспять, а земля содрогалась в конвульсиях землетрясений от постоянных сдвигов почв. Никто не мог предсказать, где построить город, что бы он не оказался разрушен, какая гора рухнет завтра. Люди жили в постоянном страхе, перебегая из одного временного убежища в другое.
Йорг тогда был ещё молод, и был он искусным мастером, но его изделия не имели долговечности. То, что он ковал сегодня на совесть, завтра могло рассыпаться в пыль, таков был наш мир. Он видел, как его народ страдает, как их надежды и мечты превращаются в прах. Он наблюдал за этим разрушением, чувствовал бессилие, и в нем зрела ярость.
Однажды, когда очередной град из обломков горных пород обрушился на их последнее поселение, Йорг взял молот, который, по легенде, он сам выковал из упавшей звезды, и направился к центру земли. Он шел дни и ночи, через трещины, ведущие в бездну, где правили только страх и тьма. Он не искал сокровищ или знания. Он искал основу.
Он нашел пещеру, столь глубокую, что ее дно терялось в абсолютной черноте. В центре пещеры бил источник. Но это был не источник воды, а источник энергии, чистой, необузданной, хаотичной, и эта энергия была самой сутью того мира – неуправляемой, разрушительной.
Йорг понял: сила мира не в том, чтобы бороться с этим источником, а в том, чтобы суметь направить его. Он начал работать. День за днем, ночь за ночью, год за годом, он, используя свой молот и свою волю, начал обтесывать края этого бурлящего потока. Он ковал ему русло. Он создавал ему границы. Он вливал в него порядок.
Это было не просто кузнечное дело, то была битва с самой стихией. Его кожа трескалась от жара, его мышцы горели от напряжения. Но он не останавливался. Он вкладывал в каждую удару молота свою решимость, свою веру в то, что даже самая дикая сила может служить цели.
Он вливал в этот поток суть своей собственной сущности, делая его управляемым, предсказуемым.
Когда он, обессиленный, но с сияющими глазами, вернулся на поверхность, мир уже изменился. Небеса прояснились, реки потекли по руслам, которые он, сам того не зная, создал, а земля перестала дрожать. Хаос не исчез, он просто обрел форму. Он стал строительным материалом для нового, безопасного мира.
Йорг не стал королем, он не правил народами. Но он стал тем, кто создал заново этот мир, сделал его пригодным для жизни. Когда он вернулся к людям, он научил людей тому, что истинная сила не в том, чтобы подчинять, а в том, чтобы создать структуру, чтобы придать форму бесформенному. Чтобы быть тем, кто держит, кто направляет, кто обеспечивает надежность. Его наследие – не в золоте или дворцах, а в том, что каждый камень, каждая река, каждое дерево теперь в том мире имеют свое место и свое предназначение.
Вот, Вальдер Райно, такая история. Это история о том, как истинный мастер не боится хаоса, а берет его в свои руки и придает ему форму. Ведь сила не в том, что бы получить власть. Сила в том, что бы стать опорой для других.
Маранские топи. Криспиан Белвей.
Мы шагали по топям, и я щурился, пытаясь разглядеть в залитом рассветом клубящемся болотном тумане странную конструкцию впереди.
– Подозрительно как то. И это ещё слабо сказано, – пробормотал я, скорее для себя, чем для своих спутников, – как будто куча брёвен, составленная домиком, а сверху заблудившийся картофельный мешок, присевший отдохнуть среди болот.
Виренея нахмурилась.
– Чем бы это ни было, надеюсь, оно не попытается нас сожрать. Или, того хуже, посеять свои семена, – она, явно, прислушалась к своему новому дару, – у этой дряни вибрации странные. Вроде – чуждое. А вроде – местное. Живое и не живое одновременно. Тьфу, гадость то какая!
– Я тоже чувствую странные колебания магии. Не могу точно определить, откуда оно исходит, но оно очень хаотичное. Словно кто-то пьяный пытается играть в шахматы с собственным отражением.
Туман поднялся ещё выше, мешая видимости, от чего сама реальность казалась размытой. Мы двигались осторожно, и с каждым шагом вода чавкала под ногами. Я шёл первым: моя усилившаяся и преобразовавшаяся после аномалии магия, словно указывала тропу по болоту, не давая завернуть в трясину.