— Значит, отец Варлам, отказаться от своих публичных выступлений не желаете, — констатировал Ратманов.
— Я не артист, я не выступаю со сцены, я священник и доношу слово Божье до людей повсюду. И если вижу, что люди пребывают в грехе, мой долг указать им на это и этому воспрепятствовать. И никто меня не остановит.
Ратманов встал, дальнейший разговор представлялся бессмысленным. Не прощаясь, он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью в знак своего порицания поведения священника.
Софья Георгиевна перед сном зашла к Виталию. Чувствовала она себя неважно, но причиной этого был не телесный недуг, а не лучшее психологическое состояние. Она вдруг резко ощутила свою разъединенность и с мужем, и с детьми. Они показались ей чужими. Никогда раньше она не переживала ничего подобного, наоборот, семья и работа были два смысла ее существования. Все же остальное являлось исключительно дополнением, без которого вполне можно обойтись. А сейчас все начало совершенно неожиданно трескаться, как старая посуда. Это сильно испугало ее, она не представляла ни что делать, ни как исправлять ситуацию.
Особенно ее тревожил разлад с мужем. Возможно, он начался не сегодня, а значительно раньше, но именно сейчас стал отчетливо просматриваться. И внешней причиной этого был отец Варлам. Софья Георгиевна понимала, что они никогда не сойдутся в своем отношении к священнику. Возможно, поэтому и не говорила Михаилу, что обрела духовника. Это был совершенно спонтанный порыв; однажды почти случайно забрела в церковь, где в тот момент отец Варлам выступал со своей проповедью. И оказалась зачарована и потрясена неистовостью, чистотой и суровостью его веры. Тогда она не решилась подойти к нему. Но эта мысль ее не отпускала. И в следующий приход в храм это сделала.
Они проговорили довольно долго. И в конце беседы она решилась на то, чтобы попросить стать его своим духовным наставником. Отец Варлам согласился без раздумья.
Когда она вышла из церкви и пошла по вечернему поселку, то задумалась о том, что же толкнуло ее на такой необычный для нее поступок? Мысли и чувства были неясные, спутанные, как не расчесанные волосы, и все же она отдавала себе отчет: в какой-то момент внутри нее поселился душевный дискомфорт. Что-то ей не нравилось в ее жизни, что-то было в ней не так, что-то было не по совести, что-то требовало перемен. Возможно, в тот момент она не решилась сказать себе всю правду, подсознательно ощущая, что в этом случае окажется перед бездной. А она никогда не была настолько смелым человеком, наоборот, чего-то постоянно боялась, то одного, то другого.
Ей не нравилась в себе эта черта, она чересчур много брала себе власти над ней, но избавиться от нее не получалось. Но сейчас Софья Георгиевна подсознательно ощущала, что на этот привычный психологический фон наложилось еще что-то. И когда мир захлестнула пандемия, в ней что-то сломалось. Она понимала, что не имеет никакого отношения к распространению этой заразы, но не могла избавиться от ощущения, что она как-то с этим незримо связана.
С одной стороны Софья Георгиевна понимала, что мысль абсолютно глупая, нелепая, с другой — не могла выбросить из головы слова отца Варлама, что даже наш маленький грех способствует страшным бедствиям и несчастьям, которые обрушиваются на головы миллионов людей. Как все это соединено, она не ведала, да и не очень пыталась узнать, но все больше укоренялась в этом представлении. И оно мучило ее.
У нее периодически возникали странные желания — уйти из этого мира. Куда, было не очень понятно. Монастырь и участь монахини ее совсем не привлекали, ей казалось это извращением человеческой природы. Но другие варианты как-то не просматривались. А чтобы это стремление не прорастало внутрь, старалась по возможности меньше оставаться в одиночестве. На людях подобные мысли и желания появлялись редко.
И сейчас она направлялась к сыну не только, чтобы проведать его, но и чтобы не оставаться одной и хоть как-то сократить щель, которая с каждым днем расширялась между ней и ее близкими.
Виталий лежал в кровати с наушниками в ушах. Она знала, что он любит слушать записи, правда, совсем не те, которые нравятся ей. То, что предпочитал сын, представлялись ей каким-то бесконечным диссонансом, невразумительной какофонией. В молодости она много занималась музыкой, с отличием окончила музыкальную школу. И стояла перед выбором — идти учиться в консерваторию или в медицинский институт. Другие альтернативы она не рассматривала. До сих пор до конца не была уверенна, что тогда поступила правильно.