на. — Да? — удивился он. — И зачем вам это понадобилось? — Вы спрашиваете, как ваш брат. — Могу лишь повторить вопрос, — развел руками Азаров. — Считайте это проявлением женского любопытства, — улыбнулась на мгновение Соланж. — Знаете, я посетила многие страны, все они разные. Но нигде меня не охватывало такое сильное ощущение, что я не понимаю, что происходит, как в России. Для меня это какой-то непостижимый мир. — Святослав разве вам не пытался объяснять? — Пытался, — подтвердила француженка, — но его объяснения скорей лишь усилили мои недоумения. — Боюсь, что и мои объяснения окажут такой же эффект. — И все же попрошу попробовать. — Спрашивайте. Может, сделать чаю? — Нет, чай будет лишь отвлекать. — Я вижу, вы очень серьезно настроены. — Да, — кивнула она головой. — Я вдруг поймала себя на том, что для меня это действительно важно. — Она посмотрела на него и отвела глаза. — Не спрашивайте, почему, просто примите, как аксиому. — Хорошо, не стану спрашивать, — согласился Азаров. — Итак? — Что для русских является свобода? — Мне кажется, то же самое, что и для других наций. — Нет, — не согласилась Соланж, — Святослав мне объяснил, что большинство населения у вас рабы по своему менталитету. А как вы думаете? Некоторое время Азаров размышлял, Соланж не сводила с него глаз. — Я не согласен с ним, — сказал он. — Но Святослав прав в том, что наша власть хочет, чтобы было бы именно так. Они хозяева страны, а все остальные — покорные их подданные. И для этого делается очень много. — Что вы имеете в виду? — удивилась актриса. — Власть под предлогом эпидемии устанавливает для людей жесткие рамки поведения. Вводятся просто драконовские меры и запреты, а за их нарушения — солидные штрафы. Люди возмущены тем, как плохо организована борьба с вирусом, но не могут проявить своего недовольства, так как заблокированы. И при этом постоянно устанавливаются все новые ограничения, что делает протест совсем невозможным. — Но ведь ограничения нужны, заболеваемость растет ужасными темпами. — Конечно, нужны, поэтому мы тут с вами и сидим. Но мы же не слепые и понимаем, что происходит. — А что происходит? — Власть с небывалой активностью опробует все новые меры по ограничению самой элементарной свободы населения. И эпидемия тут не на первом месте, режим апробирует методы, которые затем станет использовать для купирования любого недовольства. Спросите у Михаила, он многое об это может рассказать. — Я непременно спрошу, — пообещала Соланж. — Но Святослав убежден, что ваши граждане на самом деле приветствуют такие меры. Им не нужна свобода. — Конечно, есть и такие, и их немало, — кивнул головой Азаров. — Но мы опираемся на нормальных людей. А они не хотят жить в стране рабов. Может, таких не большинство, но их достаточно. А в любой стране меньшинство ведет за собой остальных. Если бы я думал, что у нас сплошь рабы, я бы не занимался тем, чем занимаюсь. Рабов будить нельзя, иначе они такое натворят, что мало не покажется. Понимаете, Соланж, свободных людей всегда немного, но именно они и задают тон всей жизни. Рабство же всегда ведет в прошлое и в конечном итоге приводит к распаду и деградации. Именно это у нас и происходит. — И вы, Алексей, верите, что сумеете повести за собой свободных людей? — Почему обязательно я, могут появиться другие лидеры. Это же не главное, за кем они пойдут, главное, чтобы пошли и одолели эту нечисть. — Разве вы не хотите возглавить эту страну, стать президентом? Ответьте честно. — Честно? — Азаров усмехнулся. — Хорошо, хочу. Мне кажется, я бы стал не самым плохим президентом. Уж точно лучше нынешнего. Но не это главное. — Вы уверены, что не это главное? — Соланж пристально смотрела на своего собеседника. — Вы задали вопрос, который я и сам себе задаю. Знаете, подчас бывает трудно понять даже собственные истинные мотивы. Но могу вас уверить, что я не намерен узурпировать власть. Все должно происходить строго по закону. А сегодня в стране сплошное беззаконие, сверху донизу. — Но это же ужасно! — воскликнула Соланж. — Как можно жить в стране, если в ней нет честных судов. — У нас никто не может быть уверен, что его в чем-то не обвинят. И не важно, совершал он этот поступок или нет; если большой начальник решил, что он виновен, так скорей всего и будет. У нас это повседневная практика. Я не хочу, чтобы все это продолжалось. Я ответил на ваши вопросы? — Да, но не на все. Может быть, мне стало немножечко яснее, хотя скорей всего я сама точно не знаю. — Соланж встала. — Спасибо за то, что уделили мне время. Я пойду. Азаров тоже встал. — Я вас провожу, Соланж. — Не стоит, — улыбнулась одна, — мне идти всегда несколько десятков метров. — Она двинулась к двери. — Постойте, — остановил ее Азаров. — Ко мне пришла сейчас одна идея. Соланж остановилась и вопросительно посмотрела на него. — И о чем? — У меня есть свой постоянный канал на ютюбе. У него свыше триста тысяч подписчиков, а смотрят гораздо больше. — Я вас поздравляю! — Спасибо. В самое ближайшее время я буду записывать новый выпуск. Не желаете ли поучаствовать? — В качестве кого? Азаров на несколько мгновений задумался. — Скажем, в качестве иностранного гостя, который оказался в нашей стране в такой сложный момент. И который смотрит и оценивает все, что тут происходит, со стороны. — Неожиданное предложение. Я подумаю. — Только думать надо быстро, завтра я записываю передачу. — Хорошо, подумаю быстро, — улыбнулась Соланж и вышла.