— Это она варила? — спрашивал он всегда.
— Да, — говорил я.
— Ты уверен? Ты видел своими глазами?
— Да, это она варила.
Но, кроме того, что она будила меня по утрам и варила суп, Рыжая Тетя не делала ничего. Долгими часами сидела она в своей комнате, вынимала из коробок старые фотографии, ела шоколад, смотрела на них и снова возвращала их в темноту коробок. Дважды в год она ездила в свою Пардес-Хану, где жили ее очень старенькие родители и младшая сестра, которую я никогда не видел, и где находилась могила ее брата, Нашего Элиэзера, в точном и подробном завещании которого содержалось ясное указание похоронить его именно там, хотя он знал, что этим удаляет себя от своей черной вдовы.
«Он прав, — сказала она в ответ на мой вопрос. — Я не так уж без ума от могил, и вообще люди совсем не обязаны оставаться рядом даже после смерти».
И добавила: «А кроме того, я не нуждаюсь в могиле, чтобы знать, что он любит меня и сейчас. Он любил меня при жизни, так с чего вдруг он стал бы менять свое отношение после смерти?»
Из каждой своей поездки в Пардес-Хану Рыжая Тетя возвращалась, содрогаясь и кипя. «Там еще хуже, чем здесь!» — сообщала она, швыряла свой маленький чемодан и бежала в туалет, чтобы вырвать.
Когда я был маленьким, я думал, что Пардес-Хана — это такое место, где все люди рыжие и «стригутся сквозь пальцы», что-то вроде кибуца Афиким, где по всем дорожкам носятся огромные и разгоряченные племенные быки, которые насмерть давят кибуцников. Но Черная Тетя хохотала и говорила: «Ну что ты, Рафаэль! В Пардес-Хане найдется и парочка-другая чернявых, а в Афикиме тоже есть несколько очень симпатичных парней».
Я тебе не рассказывал, но, когда я учился в университете, у меня был короткий и ненужный роман со студенткой с кафедры психологии, тоже из Пардес-Ханы, которая имела привычку лизать и даже кусать мои соски. Мне не нравилась эта ее привычка, а еще больше — то выражение, которое при этом появлялось на ее лице, словно она удостаивает меня наслаждением, которое предназначено только для праведников в раю.
«Ты единственный мужчина в мире, который не любит этого, — сказала она, когда я однажды, не сдержавшись, сбросил ее с себя, но, поскольку я напомнил ей, что в мире, возможно, существуют и еще несколько мужчин моего типа, она согласилась слегка сузить свое утверждение и сказала: — Во всяком случае, у нас в Пардес-Хане все это любят». Я прыснул, она обиделась и ушла. Так вот, эта девушка знала всю семью Дяди Элиэзера и Рыжей Тети и рассказала мне, что их родители тоже рыжие.
Как-то раз, пытаясь угодить Бабушке, я сказал:
— Вы все время работаете и работаете, а она не делает ничего, хотя она нам даже не родственница по крови.
Но к моему великому удивлению, Бабушку мои слова не обрадовали. Она сказала:
— Не беспокойся, Рафинька, она тоже делает достаточно.
— А что она делает?
— Это не твое дело.
Вот он я — в кругу и задыхаясь. У них был обычай — кажется, я о нем уже упоминал — выходить из своих комнат и неожиданно, без всякой подготовки или предупреждения, собираться вокруг меня и танцевать, образуя круг сцепленных рук, и раздражающих улыбок, и ласкательных слов. Это случалось не в какой-либо определенный день или по случаю какого-либо события, а просто так, безо всякой особой причины — ни с того ни с сего они вдруг собирались вокруг меня, каждая из своей комнаты и со своего места, и вот уже они танцуют, сцепив руки, их ноги движутся, и животы смыкаются вокруг меня, как стены.
Наши Мужчины, поскольку они висели в ряд, пригвожденные к стене и заключенные в квадратные рамки, никогда не окружали меня. Они смотрели прямо перед собой, и я шел от одного к другому, возвращая им взгляд. Но Наши Мужчины были мертвы, и поэтому я все чаще и чаще оказывался во дворе, в пещере и в обществе Авраама, который был еще живой, невзирая на дарованный ему мною титул дяди и брошенный Бабушкой вызов: «Сначала пусть умрет, тогда поговорим».
Я говорил ей:
— Но ведь ты же сама сказала, что Рыжая Тетя тоже не наша родственница по крови.
Бабушка отвечала:
— Она — это другое дело.
Я говорил ей:
— Чего ты от него хочешь? Дядя Авраам уже такой старый!
Бабушка отвечала:
— Во-первых, Рафинька, он никакой не дядя. А во-вторых, не такой уж он старый. А в-третьих, он и молодой был уже дурак.
— Ну и что! — сказал я. — Мне с ним хорошо.