Егор полез в боковой карман и достал из-под обложки паспорта цветную фотографию. Он протянул её мне, и я невольно прочитал надпись на обороте. На фотографии была молодая красивая женщина с умными глазами. На обратной стороне фотографии мужским почерком было выведено: «О моей смерти сообщить» и указывался адрес и фамилия женщины.
– Как ты думаешь, — произнес он, – можно ли женщине верить?
– Как любому человеку…
– Ты не ответил.
– Но ты же её знаешь…
Понимающая тишина – разновидность молчания, также необходима рассказчику, как утешение страждущему. Егор, не дождавшись ответа, стал продолжать:
Она была старше меня на три года, но она об этом не сразу узнала. В то утро, когда я к ней шел, я был уверен, что я ей понравлюсь. Но я не предполагал, что она будет такой. ...Веришь, я о ней думаю каждый день. Тогда я ушел от них под вечер. Не хотел уходить, но мне хотелось побыть одному. И я решил вернуться в теткин дом не по дороге, а напрямик, проложить новую лыжню, скостить на будущее пару-тройку километров, вначале через небольшой лес-сосонник, а потом полем. Я вырос рядом с лесом, но оказывается, леса не знал. Мне нужно было пройти всего лишь километра три по прямой, а дальше – поле и поле. Не успел я войти в лес, как стемнело, или в хвойном лесу было темно, оттепель стояла, к ночи подморозило, ни звезды на небе, ни луны, в двух шагах ничего не видно. Нужно было сразу на дорогу выйти, а я думаю – по прямой быстрее, да и не думал я ничего, перебирал наш разговор с ней. Продираюсь я на лыжах через сосонник, через какие-то заросли, пора бы уж и полю быть, а все лес и лес. Стал я прислушиваться, ничего не слышно, только разломы деревьев под ветром скрипят. И час прошел, и два, а все нет и нет поля. Если вначале я только и вспоминал её лицо, слова, мелькавшие мысли о нас, то тут, уже подустав, стал я думать, как бы выбраться мне из незнакомого леса. Вдруг услышал лай собак, повернул я в ту сторону и вскоре был в деревне. Что за деревня, понять не могу. Иду по ней и на магазин наткнулся, догадался я, куда попал, знакомое место. Именно из-за него мне на «малолетке» срок добавили. Постоял я возле него, покурил, пацанов вспомнил. Стало мне ясно, куда двигаться дальше, блуждая, я приличный крюк сделал, ушел в другую сторону, и предстояло мне возвращаться домой через бабкину деревню. Поздним уже вечером попал я в деревню, откуда стартовал, бегу я по дороге на лыжах и вижу: впереди двое идут. Не мог я их не догнать, а тем более по походке узнал одного знакомого кента из района. Поздоровались мы, поздравили они меня с возвращением, снял я на время лыжи и идем вместе. Подходим к бабкиному дому, смотрю, они ход замедляют. Я тоже. Подошли мы к дому и стал я с ними прощаться. Они спрашивают, мол, ты куда, а я говорю – да пришел уже. Посмотрели они друг на друга, развернулись и ушли. Я тихо вошел во двор, простоял там полчаса и только потом направился к себе…
Егор запнулся, как бы перелистывая страницу. Я, чтобы показать свою внимательность к рассказчику, хотел что-нибудь ему сказать, но не нашелся и промолчал.
Дождь закончился, мы уже на дороге были одни. Лучи фар, освещая нам путь, выхватывали из темноты ночи куски дороги, мутные стога сена, одинокие, нахмуренные деревья и нигде в стороне мы не видели огней, никаких, ни больших, ни малых городов, только наши две струйки света блуждали в ночи, словно что-то искали и не могли найти.
– Ты знаешь, что в году есть такие дни, – не то размышляя вслух, не то задавая мне вопрос, сказал Егор, – по которым сразу определяются будущее лето, зима?
Я посмотрел на него, чтобы понять, какая же связь со всем предыдущим, но Егор молчал и как будто ждал, что я отвечу, видимо, собираясь сказать затем что-то существенное. Может быть, он и не ждал, но я не выдержал и не совсем к месту сообщил ему:
– Читал, что в конце декабря погода последних двенадцати дней соответствует погоде каждого месяца года
– Не слышал я об этом, – мрачно сказал Егор
– Никто только не может это проверить…
– Почему? – серьезно спросил Егор.
– Все забывают об этом, когда наступает новый год.
– То, что я говорил, – произнес медленно Егор, – то же смешно.
– Пока не очень…, – сказал я. Продолжай, скоро уже приедем... Спас ты их, а дальше что?
Егор прикурил сигарету, сделал глубокую затяжку, выпустил медленно в приоткрытое окно струйку табачного дыма и, не глядя на меня, заговорил:
– Часто я вспоминаю эту ночь и стал уже думать, что все тогда было не случайно, вся моя последующая жизнь в ней как бы прокрутилась. Когда умирала бабка, старухи сказали, что нужно развернуть лавку с покойницей, чтобы ее душа обратно не вернулась в дом. Жутко мне, школьнику, всё это было слушать, и вот когда я вернулся туда – в бабкин дом, моя уже душа как будто слетела с петель. Анна впитала меня в себя как губка, мне никто не был нужен. Мне все время хотелось, чтобы она была рядом, я готов был её держать при себе, как расческу в боковом кармане. Я все время ей говорил только хорошее, и она мне также. Она меня называла по имени и отчеству, смешно было, но это был пример для детей. Мы не стали сразу жить вместе. Наверное, стеснялись её детей. До осени спали на чердаке сарая, а утром я уходил. Работы нормальной не было, получал гроши сварным в совхозе. Ремонтировал еще на дому швейные машинки. Огород убрали, перебрались в район в С-ск, квартиру сняли. Устроился я там на механический завод. Через полгода перестали платить зарплату, а у неё вообще её по-настоящему и не было. Жизнь – малина! На пенсию мужа и на дотации детские хлеб покупали, соль да спички. Как в лесу на ощупь тыкался, так и тогда искал за счет чего можно прожить. Поехал я в Л-но, на сахарный завод. Приняли меня туда по старым связям. Вскоре и она с детьми переехала. Не успели обжиться, как опять облом. Зарплату только сахаром выдают, а все её какие-то сбережения в трубу вылетели. Но ничего я не видел, кроме неё, и она также; плохо было без денег, но мы не печалились. Я по-прежнему считался женатым на другой женщине, концы которой трудно было найти, чтобы развестись. Наступили времена сахарного бизнеса. Вокруг только и разговоры, как замутить да наварить. Мне тоже это стало интересно. Надоело с хлеба на воду перебиваться. Инфляция бешеная: мешок сахара за месяц в два раза дорожал. И вскоре вышли мы с ней, как говорится, на дорогу, появились деньги, а затем и немалые. Дом купили за дешево хороший. Вроде бы спас я их всех в это время. Весь я был в делах, возвращался из поездок и опять уезжал. Разборки, «стрелки», друзья, товарищи. И однажды возвращаюсь я на машине, «Нива» у меня была, подъезжаю ночью к своему дому и вижу – двое у моих ворот толкаются. Похоже, они знали мою машину, увидев меня, издали начали палить, всю изрешетили, а у меня ни одной царапины. Я тоже ответил и одного хорошо зацепил. Не захотела она после этого больше жить там, и купил я ей квартиру в соседней области. А сам остался на время в поселке при заводе, дела проворачивать, как говорили, ночным директором. Раз в неделю, как по расписанию, ездил я к ней. Она в больницу устроилась, работала по специальности.