– Посторонись, – сказал Егор и легко, как играя в ножички, с ладони метнул в доску стола нож, с набранной рукояткой в виде обнаженной женщины.
Лезвие ножа прошло через подгнившую столешницу чуть ли не по самую рукоятку.
– Вот такая работа Шака! – торжественно сказал он.
–Ты следующий раз предупреждай, если захочешь что-нибудь показать, – тихо ответил я, чтобы не выдать волнения.
– В смысле?
– Да в прямом, как сам… когда за твоей спиной вдруг с ножом?
– Ты что подумал? — улыбаясь глазами, спросил он.
– Бывает не успеешь и подумать, – со значением сказал я.
Мы молча перекусили. Я обратил внимание, что продукты, выложенные Егором на стол, были не из магазина, а домашние, даже вместо хлеба блины и коржики. Чтобы прервать затянувшееся молчание, я сказал:
– Тетка хорошо собрала тебе в дорогу.
Прежде чем ответить, Егор, усмехнувшись, прикурил сигарету, тем самым показывая, что ему есть что сказать по этому поводу.
– Да, очень не хотела, чтобы я уезжал. Провожала как на войну… А что сейчас в деревне делать? Ну, выкопали мы с ней картошку, заготовил дрова на зиму, починил крышу, забор. И что делать дальше, особенно вечером? Хряпнешь стакан самогона, прошлепаешь три километра до трассы, станешь у дороги и смотришь. Едут, спешат куда-то люди, прут автобусы, как из другого мира всё. У них жизнь. А ты? Постоишь, покуришь, вернешься и спать. Были книжки какие-то, все перечитал. А зима наступит… Я большие города видел только из окна вагона. Проезжаешь ночью, люди спят, и огни, огни кругом ... Я не стал деревенским и… в настоящем городе не жил. …Не мог я у неё оставаться... Мне нужно дело.
–Женился бы еще раз, может быть, и нашлось бы дело.
Он как бы отвечая себе на свой беспокоивший его вопрос, продолжал:
– В другой город я ехал, но Москва нормально, ништяк.
Помолчав немного, Егор нехотя проронил:
– Такая была она коза, завербовалась на Север и с концами...
– Скучаешь по ней, но клин клином вышибают.
– Нет, это было до прежней ходки.
– Так что же, мало ли женщин, – небрежно заметил я.
Он посмотрел изучающее на меня и промолчал. В той же шутливой манере я продолжил. Темы другой не было, а путь наш был еще длинный.
– На родину написал бы … в Иваново, город невест...
– Есть у меня, – сухо сказал Егор, не поддержав шутку.
– И что же ты?– участливо спросил я, стараясь вернуть расположение попутчика.
Егор не ответил, а лишь сосредоточенно стал растирать окурок о столбик стола.
– Поехали, – сказал я, – в дороге расскажешь.
– О чем? – спросил, как бы не понимая, Егор.
– О ней.
Егор промолчал, ему давно уже хотелось с кем-нибудь поговорить, а точнее рассказать и услышать что-то в ответ. Незнакомый попутчик – всегда подходящий слушатель, а тут как бы само собой вышел такой разговор.
– Поехали, – тихо произнес Егор, – тем самым ответив «да» на мое предложение.
Вновь заморосил дождь, который затем пошел по-настоящему, и мы быстро погрузились в осень. Понуро стоявшие без движения животные на полях, хмурые люди на остановках, согнутые под зонтиками продавцы рыбы на дороге – все они своим видом безмолвно указывали на уже начало длинных ночей, коротких и пасмурных дней. И казалось даже, что их здесь забыли, а когда вспомнят, то они тоже поедут или их повезут по этой дороге, и будет тогда всем весело и хорошо.
Из-за плохой видимости мы пристроились в конец колонны, следуя за которой, внимали лишь легкому постукиванию колес на стыках бетонных плит.
После нелестных определений переменчивой осенней погоды и нерасторопных водителей впереди идущих машин Егор замолчал, прикрыв глаза. Я ему напомнил об «обещанном».
Моя бабка, – тихо начал он, как мне показалось, о чем-то совершенно другом,– была деревенской знахаркой. К ней приходили и привозили лечить людей со всей округи. Например, такую болезнь как «волос», при которой палец на руке отваливался вместе с костью, она вылечивала прямо с порога. Бабка дико кричала по ночам, отчего я вскакивал и не мог долго уснуть, а по вечерам боялся ложиться спать. Жила еще с нами сестра моей матери, тетка, значит, потом она замуж вышла. В пятом классе меня отправили в интернат, где и начались мои художества. Когда я учился в девятом, бабка померла, умирала долго. Я на выходные приезжал домой и застал её ещё живой. Говорили, что ей нужно было передать кому-то своё «знание», а никто не хотел его брать, и поэтому она не могла умереть. Она смотрела на меня, хотела что-то сказать, а я не подходил близко. И вот, чтобы душа её покинула, предложили прорубить в потолке ход, но потом догадались – лишь разобрали трубу. Как только трубу разобрали, бабка заворочалась, глазами зыркнула недовольно и испустила дух. После похорон я уехал в интернат, а на выходные – не приезжал домой, не к кому было, да и страшно одному, вот и шастал, где попало. Через полгода я уже парился в колонии, где мне за старые грехи ещё срок впаяли. Перед тем как мне выйти, позвала к себе тетка, которая жила уже одна километрах в двенадцати от бабкиной деревни. Там сгоряча я сошелся с одной первой попавшейся и зарегистрировался. Где-то надо было с ней жить. У её родителей еще было полно детей, а у тетки тесно. Думаю, посмотрю-ка бабкину хату, и поехали мы с ней на разведку, только я ей ничего не говорил о бабке, чтобы зря не будоражить девку. Дело было примерно в это время, еще до холодов. Приехали, кирпичи на чердаке остались, замесил я глину, трубу поставил. Молодая хату вымыла. Протопили печку. Решили ночевать. Выпили слегка. Она у меня спрашивает, почему трубы не было. Я ей отвечаю, что, похоже, хотели кирпичи украсть. «Ну-ну», — ответила она мне. Я подумал, наверное, все слышала, но, молодец, не раздувает кадило. Поужинали, легли спать на бабкину кровать с периной, понятное дело – не сразу уснули. Не помню снилась ли бабка мне когда прежде или нет, а тут приснилась и говорит ласково: «Егорушка, Егорушка, подойди ко мне, чего ты боишься?». Никогда она меня так не звала, обычно Егориком. Муж у нее был Егор, мой дед, по нему и меня назвали. Я какой-то во сне совсем другой, типа школьника, и она, веселая, сидит за столом. Подхожу к ней, а она меня хлоп за руку. Так все четко было, что и сейчас это хорошо помню. Я вскочил, как ошпаренный, а подруга, видимо, еще не спала, да как заорет бабкиным голосом. Электричества в доме не было, обрезали, кромешная тьма, и не могу я понять, что происходит. Бред какой-то! Зажег я спичку, смотрю на жену, она на меня, спрашиваю, чего орала? Она мне говорит, а ты что во сне кричишь? Выпили мы с ней, и только после этого я уснул. Утром продали мы, на хрен, бабкину хатку на дрова соседям и уехали. Через две недели уже другие соседи упекли меня отматывать новый срок. Деньги за дом не успел я тогда получить и как бы остался он за мной. Побоялись люди без меня его ломать. Сам по себе был он еще справный. Оттянул я свой срок от звонка до звонка, вернулся опять к тетке. Моей козы уже и след простыл, но не особо я печалился. Она мне вообще не писала, как и я ей. Зима была, но не морозная. Поскучал я недельку и решил прогуляться до бабкиного жилья. Пока дошел, стемнело. Подхожу к дому и вижу светится одно окошко. Странно, думаю, кто бы там мог быть. Обо мне уже такая слава шла, что похлеще, чем о покойной хозяйке дома. Не хотел я стучаться в свой дом, но все-таки заглянул в окно. Смотрю, молодая женщина ребенка купает. Хатка маленькая, дверь откроешь, холодный воздух запустишь. Решил покурить на улице. Домов в деревне уже было мало, и спросить было не у кого, кругом тишина и покой. Прежде чем войти, глянул я еще раз в окно, и тут как раз она перед мытьем раздевается. Кончил я на снег и пошел обратно. Поспал я немного, прицепил лыжи и опять в деревню, чтобы засветло попасть. Зашел вначале к одной знакомой старушенции узнать о моих постояльцах. Рассказала она мне, что поселившаяся в доме женщина потеряла во время землетрясения в Армении мужа-военного и все имущество и приехала с двумя детьми к его родне в соседнее село. Или не сложилось у них там, или еще какая причина, но переехала она в этот дом, а работает медичкой рядом в селе. Я уже за ночь в неё почти влюбился, только не знал, одна ли она, а когда узнал, что одна, то очень сильно захотел, чтобы и она ко мне так же отнеслась. Подошел к дому, постучал в дверь, открыл мне мальчик лет восьми и сказал, что мать на работе, а они с младшей сестрой делают уроки и в дом он меня не пустит: «Не велено!». Посмотрел я – во дворе брикет торфяной есть, а дров на растопку почти нет. Сходил я еще раз к старушке, где был, попросил у нее топор и к приходу женщины натаскал и нарубил дров. И вот пришла она и спрашивает: «Что вы здесь делаете?» А я у нее спрашиваю: «А вы что здесь делаете?». Она сразу догадалась, кто я, и говорит, что ей скоро дадут жилье в районе, а пока она готова мне платить за проживание. Я ей отвечаю, что для начала, может быть, она меня в дом пустит, а то вот сынок её – молодой хозяин – выставил меня на улицу. Она улыбнулась, и мы вошли в дом. Я не знал, что ей сказать, и спросил: «Сколько времени живете здесь?». Она смутилась, подумала, что я высчитываю, за сколько месяцев деньги с них брать, и говорит,