Егор, потушив сигарету о стенку пепельницы, достал новую и стал молча её разминать. Я тоже молчал, боясь сбить рассказчика с нужной волны. Егор не спешил продолжать, мне казалось, что он отбирал в памяти важное, чтобы лучше рассказать о главном. Мы вскользь наблюдали за работой щетки-дворника на лобовом стекле, счищавшей и вновь размазывавшей густые разводы на стекле, через которые то вспыхивали, то тускнели габариты впереди идущей машины. Из приглушенной автомагнитолы доносились звуки какой-то песни, смысл слов которой быстро растворялся в однообразном шуме покрышек. Сумерки, еще не обозначившиеся прямыми линиями света автомобильных фар, но уже повисшие над дорогой, поглощали последние остатки дня и настраивали на связь прошлого с настоящим. И я спросил у Егора, чтобы прервать паузу: «На нее можно взглянуть?»
Егор полез в боковой карман и достал из-под обложки паспорта цветную фотографию. Он протянул её мне, и я невольно прочитал надпись на обороте. На фотографии была молодая красивая женщина с умными глазами. На обратной стороне фотографии мужским почерком было выведено: «О моей смерти сообщить» и указывался адрес и фамилия женщины.
– Как ты думаешь, — произнес он, – можно ли женщине верить?
– Как любому человеку…
– Ты не ответил.
– Но ты же её знаешь…
Понимающая тишина – разновидность молчания, также необходима рассказчику, как утешение страждущему. Егор, не дождавшись ответа, стал продолжать:
Она была старше меня на три года, но она об этом не сразу узнала. В то утро, когда я к ней шел, я был уверен, что я ей понравлюсь. Но я не предполагал, что она будет такой. ...Веришь, я о ней думаю каждый день. Тогда я ушел от них под вечер. Не хотел уходить, но мне хотелось побыть одному. И я решил вернуться в теткин дом не по дороге, а напрямик, проложить новую лыжню, скостить на будущее пару-тройку километров, вначале через небольшой лес-сосонник, а потом полем. Я вырос рядом с лесом, но оказывается, леса не знал. Мне нужно было пройти всего лишь километра три по прямой, а дальше – поле и поле. Не успел я войти в лес, как стемнело, или в хвойном лесу было темно, оттепель стояла, к ночи подморозило, ни звезды на небе, ни луны, в двух шагах ничего не видно. Нужно было сразу на дорогу выйти, а я думаю – по прямой быстрее, да и не думал я ничего, перебирал наш разговор с ней. Продираюсь я на лыжах через сосонник, через какие-то заросли, пора бы уж и полю быть, а все лес и лес. Стал я прислушиваться, ничего не слышно, только разломы деревьев под ветром скрипят. И час прошел, и два, а все нет и нет поля. Если вначале я только и вспоминал её лицо, слова, мелькавшие мысли о нас, то тут, уже подустав, стал я думать, как бы выбраться мне из незнакомого леса. Вдруг услышал лай собак, повернул я в ту сторону и вскоре был в деревне. Что за деревня, понять не могу. Иду по ней и на магазин наткнулся, догадался я, куда попал, знакомое место. Именно из-за него мне на «малолетке» срок добавили. Постоял я возле него, покурил, пацанов вспомнил. Стало мне ясно, куда двигаться дальше, блуждая, я приличный крюк сделал, ушел в другую сторону, и предстояло мне возвращаться домой через бабкину деревню. Поздним уже вечером попал я в деревню, откуда стартовал, бегу я по дороге на лыжах и вижу: впереди двое идут. Не мог я их не догнать, а тем более по походке узнал одного знакомого кента из района. Поздоровались мы, поздравили они меня с возвращением, снял я на время лыжи и идем вместе. Подходим к бабкиному дому, смотрю, они ход замедляют. Я тоже. Подошли мы к дому и стал я с ними прощаться. Они спрашивают, мол, ты куда, а я говорю – да пришел уже. Посмотрели они друг на друга, развернулись и ушли. Я тихо вошел во двор, простоял там полчаса и только потом направился к себе…
Егор запнулся, как бы перелистывая страницу. Я, чтобы показать свою внимательность к рассказчику, хотел что-нибудь ему сказать, но не нашелся и промолчал.
Дождь закончился, мы уже на дороге были одни. Лучи фар, освещая нам путь, выхватывали из темноты ночи куски дороги, мутные стога сена, одинокие, нахмуренные деревья и нигде в стороне мы не видели огней, никаких, ни больших, ни малых городов, только наши две струйки света блуждали в ночи, словно что-то искали и не могли найти.