— Колян, ты в четверг был на «Динамо»?
— Не вышло… никак! На Ришара в киношку с девчонкой сходили… Как там наши?
— По нулям разъехались.
— А джинсы где такие надыбал?… клевые!
— Так у нас тех негритосов в общаге! Фарцуют по-черному.
— Вчера о-опять проспал на первую пару!
И через минутку тебе уже не верится, что это именно они рядом, твои вчерашние друзья, приятели и просто хорошие знакомые. Через минутку ты и вправду вдруг почувствуешь себя среди них «школяром», белой вороной, недорослем, пацаном среди взрослых.
И совсем неважно теперь, кто и какого когда-то был «сорта». Триумф! — триумф в одно мгновенье выровнял их всех без разбора: и Пашку, вчерашнего отличника школьного, сына Аксюты-директора, и Витьку, оболтуса бывшего, сына Бутовца Петрухи, молодчаги на Пьяном… И теперь уже ты с изумлением вдруг почувствуешь себя среди них чем-то вполне второсортным, кому еще предстоит доказать, отделенным далеко и конкретно тем самым заветным барьером… И кто они теперь, и чем они теперь живут, снова представится тебе таким заманчивым и таким бесконечно желанным.
Эмоции явно переполняли их, счастливых победителей. И они частенько всей своей компанией дружной забегали «туда», в тот самый знаменитый подвальчик.
Витька — также.
И именно это обстоятельство теперь так тревожило и беспокоило Игната.
Триумф… и начало конца. Что ж, проза жизни, наверное.
Мысли и думы о поступлении, которые и прежде в последний год не давали покоя, нависли подлинно мечом дамокловым сразу же с первых дней выпускной осени. Неотлучно витали они днем и ночью, в школе и дома, присутствовали незримо даже во время дождливо ненастных субботних свиданий, даже во время их самых эмоциональных «молчаливых пауз». А если подчас и удавалось забыться коротко, то возникали внезапно и вновь, пронзая колюче знакомым молниеносным импульсом и переходя постепенно в тревожное, тягучее: «Что, что оно там впереди? Как оно повернется тогда, недалеким уже следующим летом?»
Теперь Игнату часто вспоминались недавние витькины абитуриентские мытарства, но ведь это было не то, в представлении Игната это было совершенно другое.
— Бутовца Петрухи династия! — говорили так про его друга совсем недавно в поселке. — Заждалась его бочка на Пьяном…
Никто не думал и не верил, что тот поступит. А вот оказаться в пролете ему Горанскому, круглому отличнику с первого класса, победителю всевозможных школьных олимпиад… Ему, от кого многие в поселке ожидали в будущем чего-то «такого»… Это ведь и на самом деле означало такой конфуз, такое сокрушительное фиаско, что хоть ты и впрямь не показывайся потом на глаза людям.
Вступительные экзамены представлялись теперь Игнату не иначе как лотереей с одним-единственным шансом. Ведь в случае неудачи он уже предстоящей весной подпадал неизбежно под очередной армейский призыв.
Армия…
Вообще-то, он почитал за огромное счастье появиться на свет представителем сильной половины человечества, но теперь! — теперь иногда вдруг ловил себя на нелепейшей мысли, что даже завидует втайне своим одноклассницам: им-то что, в армию не идти, ну, не поступит сейчас — за год ведь так подготовиться как можно!
Два армейских года представлялись ему сейчас чем-то необычайно тяжелым, мучительным и даже страшным. И отнюдь не пугали строгий режим, осенняя слякоть, зимние трескучие морозы, а в беговых кроссах, гимнастике, штанге он, чемпион района, мог запросто и многим «дембелям» дать фору. Здесь было совершенно иное. Здесь было то, о чем постоянно рассказывали в поселке многие бывшие солдаты.
На два долгих года исчезали они внезапно, и, когда о них уже успевали позабыть все, кроме родных и друзей, точно так же внезапно снова появлялись в поселке. Возмужалые, обветренные смугло, коротко подстриженные… И еще долго потом, только выйди на центральную площадь, и ты обязательно увидишь кого-нибудь из них в пилотке армейской, в гимнастерке-хаки под ремнем, в толпе старых и новых зна-комых. Подойди поближе, и ты узнаешь многое о первом времени службы:
«Первых полгода в армии ты ноль, салага. Дед для тебя Бог, царь и начальник. Не умеешь — научим, не хочешь — заставим… У нас, например, в ротах молодых сперва так учили.
На костях поставят:
— Луну видишь?
— …?!
— Гавкай!
— Как так?
— Как собака, так как! Знаешь?»
Будущие «салаги», воспитанные с непоколебимой верой в справедливость всего того, что окружает в эпоху развитого социализма, с холодком в душе осмысливали услышанное.
— А если… нет? — спрашивал, наконец, кто-нибудь несмело. — Н-не… будешь?
— Х-ха, отметелят раз пряжками, еще и в самую масть постараешься!
— И-и… н-никому? Никому не скажешь?
— Кому-у? Папка-мамка далёко.
— А-а… офицер?
— Х-ха, офицер! И когда ты его увидишь, того офицера? Раз в неделю, положим, ну а дед на казарме и ночью под боком… Да и ему-то что, твоему офицеру? — тихо-шито-крыто во взводе, наверх не шуршит, вот тогда и показатели… Тогда и чины на погонах, и звездочки… На дедах, пацаны, сейчас вся дисциплина в армии держится.
Был у нас, правда, один такой… умник. Подал рапорт.
— И что?
— Миномет на него свалился, и с концами… А дед свою губу отсидел и на дембель.
Выдержав небольшую паузу, с легкой усмешкой уже все и навсегда пережившего, наблюдал очередной рассказчик очевидный психологический эффект на притихших вдумчиво, растерянных лицах будущих «салаг».
— Полгода! С полгода, хотя бы, пацаны, надо фигу в кармане держать… А потом… потом уже проще… Потом, глядишь, как по накату пошло. Масло съел с утра — день, глядишь, и минул! — продолжал он далее уже как бы и утешительно.
И, словно в утешение тоже, с улыбочкой мог поведать уже свои собственные кое-какие воспитательные придумки в столь долгожданном всевластном дедовском статусе:
«К нам раз во взвод одного после отсрочек прислали. Двадцать семь уже дяде, семья на гражданке, щеки синие… А нам по фиг, нам все равно салага.
Как подъем:
— Са-п-поги подал сюда н-на…! Я кому сказал, быстренько.
— И подавал?
— Еще и портянки намотать приходилось».
Игнат ощущал какое-то сатанинское удовольствие, забавляясь с бандой верных гвардейцев над беспомощными пацанчиками в классе, но вот чтобы и самому… Чтобы и самому оказаться вот так безнадежно на долгие годы в объектах несравненно более циничных, издевательских забав…
Он ведь уже знал прекрасно, что минуты и даже секунды имеют удивительнейшее свойство менять свой обычный ход не только в знаменитой теории Эйнштейна. Иной раз даже и несколько мучительных минут могут растянуться запросто хоть до бесконечности.
А тут целых два года!
Он даже и не сомневался, что со своим вспыльчивым, подчас неподвластным даже себе самому, норовистым характером он рано или поздно взбунтуется…
И тогда:
— Папку-мамку навряд ли живым-здоровым увидишь! — однозначно утверждали на это бывшие армейцы. — И дружков, и поселок родной… И подругу любимую.
Год до армии, два года служба.
Потом… а что, что потом?
Три года.
Таких три года… Словно полжизни они в семнадцать.
Словно синонимы были теперь для Игната слово «поступить» и слово «выжить».
Колючими тридцатиградусными морозами, обвальными затяжными снегопадами перевернул настороженно очередную летописную страничку новый 1977-ой год. По терминологии игнатовой «виртуальной» реальности это была еще одна значимая ступень на пути к заветной цели, еще один победоносный этап уникальной исторической эпохи, эпохи развитого социализма.
Это был расцвет ее, триумф… И начало конца в то же время.
Вскоре назовут ее эпохой застоя.
Многое и вправду тогда казалось застывшим навсегда нерушимо неприступным стальным монолитом. И, как ветшалый соломенный стог стихийным ветром отлетело порывом в ничто дуновением сил всемогущих…