Первым, кого я встретил, когда мы расположились в сосновом бору был главстаршина Хмара. В последнем бою он командовал пулеметным взводом и стрелял из своего безотказного «максима» до той минуты, пока вражеский танк не раздавил его пулемет. Только счастливый случай помог ему самому увернуться, казалось, от неминуемой смерти. Но ранение его не миновало. Вооружившись автоматом, он продолжал стрелять и остался в строю до конца.
К моменту нашей встречи он успел помыться, привести в порядок свою форму. Правая рука его лежала на повязке.
На мой вопрос, почему он не пошел в медсанбат, Хмара ответил:
— Я здоров, как всегда, товарищ комиссар... Правда, поцарапало малость. Ну, — он махнул левой рукой, — не без этого. К тому же, — хитро улыбнулся он, — я много раз замечал: на позиции раны заживают быстрее.
Обычно скупой на слово, Хмара в этот день разговорился.
— Ну а где же ваши пулеметчики?
Главстаршина помолчал, переступил с ноги на ногу, глубоко, вздохнул:
— Немного осталось, товарищ комиссар.
Лицо его еще больше потускнело и нервно передернулось. До майских боев его взвод насчитывал шесть человек, из них четыре ранены. А из последнего дела... и ранеными никто не вышел.
Хмара поправил повязку на руке, глубоко вздохнул:
— Верно, помкомвзвода Федосеев, пожалуй, выжил бы... Да вы должны помнить его, здоровяк такой, с Урала. Саженным ростом выделялся среди нас.
— Почему же он не выжил?
— Офицер фашистский, будь он трижды проклят, застрелил его... Да, — встрепенулся вдруг Хмара, — я же их документы еще не сдал... Разрешите сходить? Я сейчас разом принесу.
— Сходите.
Главстаршина скрылся в землянке и вскоре возвратился с небольшими сверточками, накрест перевязанными обрывками бинта.
— Вот, —протянул он мне, — один Федосеева, а другие того самого, что прикончил его...
— А эти откуда? — указал я на документы гитлеровского офицера.
— Я сейчас по порядку расскажу...
Мы отошли в сторону и сели на сваленное дерево.
— Так вот, — заговорил Хмара, — когда Федосеев был тяжело ранен, а это случилось в самый разгар боя, я его быстро перевязал и затащил в полуразрушенную землянку. Подумал: как бой приутихнет, приду и вынесу товарища. А пока я возвратился в траншею... Дело, однако, не так повернулось, как хотелось, — тихо продолжал Хмара. — В темноте фашисты прорвали нашу оборону, и я поспешил к Федосееву. Он лежал без памяти. Что делать?
Главстаршина затянулся, погасил о дерево цигарку, бросил ее на землю и растер ногой. Тонкие губы плотно сжались, глаза уставились в одну точку. Выражение лица говорило о том, что этому немало повидавшему человеку тяжело было вспоминать о случившемся.
— Я лег рядом с Федосеевым и затаил дыхание. Несколько фрицев заглядывали к нам и тут же уходили: считали нас покойниками. Вдруг забежал офицер, как видно теперь по документам — лейтенант и член их фашистской партии. И надо было застонать Федосееву! Офицер осветил фонарем нашу конуру. Я у него, видать, не вызвал сомнений, а на Федосееве он задержался, наставил пистолет и два раза выстрелил Федосееву в голову... Сами понимаете, думать времени не было... Я схватил автомат и длинную очередь разрядил фашисту в спину. Верите, пальца не мог оторвать от спускового крючка...
На протяжении всего рассказа я пытался вспомнить, какой из себя был Федосеев. И лишь в конце вспомнил и хорошо представил себе доброе, крупное лицо этого немного нескладного парня. Словно наяву увидел его грустные глаза.
— Вот и все, — закончил Хмара. — Верно, после того как прогремела автоматная очередь, пережил несколько томительных минут, ожидал, что фашисты услышали ее. Но мне повезло. Как раз в это время на наших запасных позициях разгорелся бой. Фашисты спешили туда. А я забрал у офицера документы и ползком, миновав немецкое охранение, выбрался к своим.
...В строю остались капитан второго ранга Теплянинов, старший батальонный комиссар Ломакинов, политрук Лазунков, лейтенант Халин, политрук Куликов...
На другой день навестил я в медсанбате Михаила Михайловича Кулькова, начальника штаба. Застал его на лавочке у небольшой деревенской избы. Греясь на солнце и не спеша раскуривая папиросу, он оживленно беседовал с военврачом. Дней двенадцать мы с ним не виделись. Он заметил меня издали. Оживился поднялся и пошел навстречу. Выглядел он нездоровым. И без того бледное лицо его стало землисто-пепельным, опухло. Только острые, подвижные глаза, где-то в глубине таящие постоянную ироническую усмешку, остались неизменными.